Заканчивался лишь пятый день боев за город, но уже становилось ясно, что выдыхаются не просто отдельные полки и батальоны. Выдыхается Российская Армия. Армия как выразительница состояния государства, его экономики, политики, общественного сознания. Неготовность техники выявилась еще до выхода в Чечню.
Разведывательный батальон 20-й гвардейской дивизии 8-го армейского корпуса, получив перед погрузкой в эшелоны 20 БТРов, сумел привести на погрузку лишь 4. А еще две машины вышли из строя на марше из Кизляра в Толстой-Юрт.
Среди журналистов в Моздоке ходили слухи, что офицеры порой впадали в отчаяние от постоянных поломок боевых машин и приказывали подрывать танки и бронетранспортеры, списывая их на вражеские мины. На вопрос, почему они это делают, они отвечали, что не хотят оказаться под огнем на танке, который может заглохнуть в тот момент, когда в него целят из пушки.
Ни один из журналистов, работавших на стороне федеральных войск, не написал об этом. Они понимали солдат и офицеров, потому что сами очень скоро научились отличать армейскую технику от техники МЧС или МВД. И не по отличительным знакам на бортах, а по одному лишь виду: если машина явно ровесница тебе и на ней лысая резина - это армия, а если с иголочки и скаты блестят даже в грязи - другие ведомства.
Журналисты продудаевской ориентации писать об этом не могли по другой причине: успехи боевиков на фоне армейской убогости выглядели бы тогда не очень-то впечатляющими.
"Рабочая тетрадь оперативной группы центра боевого управления 8 гв. АК" пестрит записями, свидетельствующими о постоянных переговорах Рохлина с представителями Министерства обороны и Северо-Кавказского военного округа, в которых генерал просит не задерживать колонны со вновь прибывающей техникой, оружием, боеприпасами. Он просит запасные части к артиллерийским орудиям. "Как можно больше запчастей", - кричит он в телефонную трубку.
Окопный генерал, злой, уставший, вынужденный ежеминутно принимать решения не только по управлению тяжелейшими боями с превосходящим противником, но и по организации подвоза боеприпасов, продовольствия, снаряжения, горючего, запчастей и по решению сотен других проблем, Рохлин тогда еще не знал, но чувствовал, что что-то не так, что-то более серьезное, чем лень тыловиков, неорганизованность и беспечность вышестоящего командования, влияет на ситуацию, что-то более ужасное, чем даже общаям разрегулированность армейского механизма, ведет к отчаянному положению войск.
Тогда он знал, что вооружение и техника прибывают в действующие войска либо с разряженными аккумуляторами, либо вообще без них. В боевых машинах пехоты отсутствовали коробки с лентами для пулеметов, звенья для снаряжения лент. Танки не имели элементов динамической защиты. Работы по их расконсервации зачастую не были проведены. Повсеместно недоставало запасных частей и приборов.
Год спустя генерал Лев Рохлин станет депутатом, председателем Комитета Государственной Думы по обороне. Информации у него появится больше.
- Процент неисправной техники, прибывающей в Чечню, - рассказывает он, - официально составлял 20. Но, к примеру, из Приволжского военного округа прибыло 36 процентов неисправных бронетранспортеров. А из 18 единиц 122-миллиметровых гаубиц, прибывших из этого же округа, неисправными были 12. Из арсенала Уральского округа было прислано 18 самоходных орудий. Из них лишь 4 можно было использовать. 39 процентов бронетранспортеров, прибывших с Урала, тоже были неисправны.
В общей сложности войска в Чечне получили неисправными около 600 единиц боевой техники и вооружений.
При этом утверждается, что отбиралось самое лучшее.
Если это так, то что тогда оставалось в округах? Знал ли о состоянии вооружений и военной техники министр обороны Павел Грачев? Какие доклады он получал от командующих округами? Что докладывал президенту, когда готовилась военная операция в Чечне? Если все всё знали, то справедлив страшный вопрос: это вредительство?
В феврале 1997 года Рохлин пытался получить ответы на эти вопросы в ходе парламентских слушаний, где присутствовали высокопоставленные представители Министерства обороны, главкомата Сухопутных войск, Северо-Кавказского военного округа, Генеральной прокуратуры, Министерства юстиции, Военной коллегии Верховного суда.
Ответов так и не последовало. Но был вопрос: "Вы что же, хотите, чтобы присутствующие офицеры и генералы обвиняли сами себя?" Рассчитывать на это было бы по крайней мере наивно. В присутствии представителей прокуратуры и суда даже самый отчаянный боевой офицер предпочтет за благо как минимум промолчать.
Но все же те, кто пришел в Госдуму, явно не чувствовали себя главными виновниками трагедии армии. Если их вина в чем-то и была, то, по крайней мере, большинство из них, как выразился Рохлин, "стояли под Богом, на линии огня: попадет - не попадет".
На слушаниях не было тех, кто, являясь фактически первыми лицами в Вооруженных Силах накануне и в период чеченской войны, не удосужился даже заглянуть в окопы, посмотреть, как живут и воюют солдаты.
