Лев Толстой полностью

В апреле 1863 года, на Пасху, она пишет младшей сестре в Москву: «Скучно мне было встречать праздники, ты ведь понимаешь, всегда в праздники всё больше чувствуешь, вот я и почувствовала, что не с вами, мне и стало грустно. Не было у нас ни веселого крашения яиц, ни всенощной с утомительными 12-ю Евангелиями, ни плащаницы, ни Трифоновны (экономки Берсов. – П. Б.) с громадным куличом на брюхе, ни ожидания заутрени, ничего… И такое на меня напало уныние в Страстную Субботу вечером, что принялась я благим матом разливаться, плакать. Стало мне скучно, что нет праздника. И совестно мне было перед Лёвочкой, и делать нечего…»

Конечно, жизнь в деревне сильно отличалась от московской. В Ясной Поляне исстари проживали очень странные люди! Например, Агафья Михайловна – бывшая горничная бабушки Толстого Пелагеи Николаевны. Старуха, вечно одетая в старую кофту, собирала по округе бездомных собак, живших в ее флигеле на тех же правах, что и хозяйка. Ее называли «собачьей гувернанткой». Агафья Михайловна была «девушкой» и жила исключительно ради других. И не только людей, но и мух, мышей, тараканов, которых она кормила и которые становились ручными. «Умерла Агафья Михайловна, когда никого из нас в Ясной Поляне не было, – вспоминала дочь Толстого Татьяна Львовна. – Умерла она спокойно, без ропота и страха. Перед смертью она поручила передать всей нашей семье благодарность за нашу любовь. Рассказывали, что когда ее понесли на погост, то все собаки с псарки с воем проводили ее далеко за деревню по дороге на кладбище».

«В доме жили странные люди… – пишет Татьяна Львовна. – Живал подолгу монах Воейков. Он был брат опекуна моего отца и его братьев и сестры. Ходил Воейков в монашеском платье, что очень не вязалось с его пристрастием к вину. Жил еще карлик. На его обязанности лежала колка дров, но, кроме того, он всегда играл большую роль в разных забавах и маскарадах Ясной Поляны. Живала старуха странница Марья Герасимовна, ходившая в мужском платье. Она была крестной матерью моей тетки Марьи Николаевны».

В Ясной можно было увидеть и цыган с медведем…

– Михайло Иваныч, поклонись господам.

Медведь кряхтел, вставал на задние лапы и, звеня цепью, кланялся в ноги.

– Покажи, как поповы ребята горох воруют.

Медведь ложился на землю и крался к воображаемому гороху.

– Покажи, как барышни прихорашиваются.

Медведь садился на задние ноги, перед ним держали зеркальце, и он передними лапами гладил себе морду.

– Умри!

Медведь, кряхтя, ложился и лежал неподвижно.

«Кончалось всё это обыкновенно тем, – писал старший сын Толстых Сергей Львович, – что всем, в том числе и медведю, подносилась водка. Выпивши, медведь делался добродушным, ложился на спину и как будто улыбался…»

А еще, вспоминала Софья Андреевна, «приходил с деревни дурачок, по прозвищу Алеша Горшок, и его заставляли производить неприличные звуки, и все хохотали, а мне было гадко и хотелось плакать». Это был тот самый Алеша Горшок, которого ее муж обессмертил в одноименном рассказе.

Разные они были люди. Порой Соне казалось, что муж подавляет ее. И своим мужским авторитетом, и просто мужской, «животной» силой. «Мощь физическая и опытность пожившего мужчины в области любви – зверская страстность и сила – подавляли меня физически», – вспоминала она.

Но на ее стороне были молодость и красота. Не будучи красавицей, Софья Андреевна оставалась привлекательной до поздних лет жизни.

Иногда в письмах Толстого в первые годы семейной жизни звучат сентиментальные и даже какие-то глупые нотки счастья молодожена. Вот он пишет свояченице: «Таня! Знаешь, что Соня в минуты дружбы называет меня пупок. Не вели ей называть меня “пупок”, это обидно. А я так люблю, когда ты и Соня называете меня Дрысинькой…»

И почти во всех письмах Толстого первых лет их совместной с Соней жизни звучат эти сентиментальные мотивы. Он счастлив! Неимоверно счастлив!

«…пишу и слышу наверху голос жены, которая говорит с братом и которую я люблю больше всего на свете, – сообщает он А. А. Толстой. – Я дожил до 34 лет и не знал, что можно так любить и быть так счастливым… Теперь у меня постоянно чувство, как будто я украл незаслуженное, незаконное, не мне назначенное счастье. Вот она идет, я ее слышу, и так хорошо».

А. А. Фету: «Фетушка, дядинька и просто милый друг Афанасий Афанасьевич. – Я две недели женат и счастлив и новый, совсем новый человек».

Е. П. Ковалевскому: «…вот месяц, как я женат и счастлив так, как никогда бы не поверил, что могут быть люди».

М. Н. Толстой: «Я великая свинья, милая Маша, за то, что не писал тебе давно. Счастливые люди эгоисты».

И. П. Борисову: «Дома у нас всё слава Богу, и живем мы так, что умирать не надо».