Лев Толстой полностью

И Толстой поступает просто: вычеркивает эти места из Евангелия, объявляя их «ненужными» (его любимое слово). Но это уже откровенная цензура. Та, от которой страдал сам Толстой. Например, он завершает перевод Евангелия смертью Иисуса на кресте. Не было Воскресения. Но точно так же издатель «Русского вестника» Катков закончил публикацию «Анны Карениной» на гибели главной героини под поездом, выбросив всю историю отъезда Вронского на турецко-сербскую войну и всю последнюю «левинскую» часть. Он посчитал это «ненужным». И как же возмущался по этому поводу Толстой!

Потрясающая сцена в Гефсиманском саду, когда Христос, дрогнув в своем человеческом естестве, просит Отца Небесного пронести мимо Него «чашу сию», избавить Его, Сына Бога, от физических страданий, под пером Толстого превращается в борьбу Иисуса с собственными соблазнами. Ухо великого писателя не слышит творимого им насилия над священным произведением. Художественный слух вдруг отказывает Толстому…

В воспоминаниях учителя Ивана Михайловича Ивакина, с которым Толстой советовался как с филологом, показан процесс работы писателя:

«С самого первого раза мне показалось, что, начиная работать над Евангелием, Лев Николаевич уже имел определенные взгляды… Научная филологическая точка зрения если и не была вполне чужда ему, то во всяком случае оставалась на втором, даже на третьем плане… Историческую, чудесную, легендарную сторону в Евангелии, как известно, он совершенно устранял, считал неважной, ненужной.

– Какой интерес знать, что Христос ходил на двор? – говорил он. – Какое мне дело, что он воскрес? Воскрес – ну и господь с ним! Для меня важен вопрос, что мне делать, как мне жить!»

Неудача с «Переводом» Евангелия стала для Толстого своего рода наказанием за отречение от литературы. Великий писатель не мог существовать вне литературы. Не мог свободно жить и дышать без нее. И это тонко почувствовал его литературный соперник Иван Тургенев. В 1883 году он умирал на даче Виардо в Буживале. Страдания его были ужасны, они прекращались только после очередного впрыскивания морфия. Но когда до него дошел слух, что Толстой отказался от литературы, Тургенев написал письмо, которое является эталоном мужества и благородства писателя. За одно это письмо можно простить Тургеневу все его слабости:

«Милый и дорогой Лев Николаевич. Долго Вам не писал, ибо был и есмь, говоря прямо, на смертном одре… Пишу же я Вам, собственно, чтобы сказать Вам, как я был рад быть Вашим современником, – и чтобы выразить Вам мою последнюю искреннюю просьбу. Друг мой, вернитесь к литературной деятельности! Ведь этот дар Вам оттуда же, откуда всё другое… Друг мой, великий писатель русской земли, внемлите моей просьбе! Дайте мне знать, если Вы получите эту бумажку, и позвольте еще раз крепко, крепко обнять Вас, Вашу жену, всех Ваших, не могу больше, устал».

Толстой не ответил.

В 1881 году Толстой приобретает самого могущественного врага, которого только можно было приобрести в то время (кроме царя, разумеется), – обер-прокурора Святейшего синода, главного идеолога империи Константина Петровича Победоносцева.

В пятидесятые годы после публикации очерков из Севастополя, которые так понравились Александру II и его сыну, тогда еще юному цесаревичу, у Толстого были все возможности стать если не придворным писателем, то обласканным царским двором. Взойдя на трон, Александр III не забыл своего раннего восхищения творчеством Толстого и оставался его поклонником даже в то время, когда он взбунтовался против Церкви и государства. Выражения «мой Толстой», «моего Толстого попрошу не трогать» были естественными в устах царя. Есть свидетельства, что он плакал во время художественной читки пьесы «Власть тьмы». Впрочем, это не помешало цензуре запрещать ее к постановке в публичных театрах (можно только на домашних!) в течение без малого десяти лет. Сразу после ее написания в 1886 году в Александринском театре уже полным ходом шла подготовка к премьере: были распределены роли, готовились к репетициям… Но вмешался Победоносцев. Пьеса шла в Берлине и Париже, Италии, Швейцарии и Голландии. Но не в России. Писатель и журналист Владимир Алексеевич Гиляровский сочинил по этому поводу стихотворный экспромт: