Утверждая принцип творчества и свободы в воспитании, он заявил о том, что нет воспитания как воздействия взрослого на ребенка, а есть одно самовоспитание, самосовершенствование. Обычно термин «самосовершенствование» трактовался не так, как понимал его Толстой. Дело в том, что Толстой нигде не говорил о воспитании как некоем процессе обязательного наращивания, прибавления хороших качеств, привычек, черт личности. Он всегда исходил из того, что природа человека противоречива, чего воспитатели часто не понимают. Здесь уместно привести высказанное им видение имманентного противоречия жизни, которое является препятствием на пути нравственного развития, если оно не учитывается, и взрослые не проводят своеобразную духовную терапию. Поэтому Толстой писал о вечной ошибке всех педагогических теорий, в которых «развитие ошибочно принимается за цель», когда педагоги содействуют развитию, а не гармонии развития. «Воспитывая, образовывая, развивая или как хотите действуя на ребенка, мы должны иметь и имеем бессознательно одну цель: достигнуть наибольшей гармонии в смысле правды, красоты и добра. Ежели бы время не шло, ежели бы ребенок не жил всеми своими сторонами, мы бы спокойно могли достигнуть этой гармонии, добавляя там, где нам кажется недостаточным, и убавляя там, где нам кажется лишним. Но ребенок живет, каждая сторона его существа стремится к развитию, перегоняя одна другую, и большей частью самое движение вперед этих сторон его существа мы принимаем за цель и содействуем только развитию, а не гармонии развития. В этом заключается вечная ошибка всех педагогических теорий. Мы видим свой идеал впереди, когда он стоит сзади нас»[156].
Толстой пишет: «Необходимое развитие [психофизическое] человека есть не только не средство для достижения того идеала гармонии, который мы носим в себе, но есть препятствие, положенное Творцом, к достижению высшего идеала гармонии»[157].
И далее Толстой утверждает: «Здоровый ребенок родится на свет, вполне удовлетворяя тем требованиям безусловной гармонии в отношении правды, красоты и добра, которые мы носим в себе; он близок к неодушевленным существам — к растению, к животному, к природе, которая постоянно представляет для нас ту правду, красоту и добро, которых мы ищем и желаем. Во всех веках и у всех людей ребенок представлялся образцом невинности, безгрешности, добра, правды и красоты. Человек родится совершенным — есть великое слово, сказанное Руссо, и слово это, как камень, останется твердым и истинным. Родившись, человек представляет собой первообраз гармонии, правды, красоты и добра. Но каждый час в жизни, каждая минута времени увеличивают пространства, количества и время тех отношений, которые во время его рождения находились в совершенной гармонии, и каждый шаг и каждый час грозит нарушением этой гармонии, и каждый последующий шаг, и каждый последующий час грозит новым нарушением и не дает надежды восстановления нарушенной гармонии»[158].
Это высказывание Толстого соответствует подобным утверждениям современных экзистенциальных психологов, продолжающих линию, идущую из Ветхого Завета и трудов Канта, о том, что дух является носителем высших эмоциональных состояний (красота, добро, правда, невинность, безгрешность) изначально. В этом заключается понимание Толстым изначальной целостности личности, которая постоянно нарушается, но которая является целью воспитания и объектом духовного влияния воспитателя. «Большей частью воспитатели выпускают из виду, что детский возраст есть первообраз гармонии, и развитие ребенка, которое независимо идет по неизменным законам, принимают за цель»[159]. И далее Толстой замечает, что как бы ни было неправильно развитие ребенка, в нем всегда еще остаются первобытные черты гармонии. При воспитании, по мнению Толстого, ребенку нужен только материал для полноценного развития, и воспитание часто портит, а не исправляет людей. «Чем больше испорчен ребенок, тем меньше нужно его воспитывать, тем больше нужно ему свободы»[160].
В данном контексте становится понятным, что Толстому ошибочно приписывалась идеализация природы ребенка. Толстой выразил мысль о том, что все воспитание ребенка, которому изначально свойственны гармония, правда, красота и добро, должно содействовать обретению целостности, движению к высшему идеалу гармонии, прообразом которого и является изначально добрая природа ребенка. Ребенку, по мысли писателя, «нужен только материал для того, чтобы пополняться гармонически и всесторонне»[161]. Так непросто подходил Толстой к проблеме целей духовно-нравственного воспитания.
