Левиафан полностью

— Я молился. Говорил, что, если выживу, отдам жизнь в руки Бога. Волны подбрасывали и кидали вниз, паруса рвались в клочья, а потом нос корабля ударился о скалы. Не знаю, с какой скоростью мы шли, но, казалось, передняя часть корабля просто взорвалась. Глаз мне выбило летящим обломком. У меня остались и другие шрамы с того крушения, просто некоторые из них не видны. — Он сделал еще одну паузу, чтобы отпить чаю, словно укрепляя свой дух. — На том судне были трудолюбивые, хорошие и честные люди, — сказал он. — Большинство из них утонули. Я вцепился в дверь камбуза и добрался до берега. Мы были так близко от него… Как сейчас помню название корабля — «Дар небес». — Он грустно усмехнулся, допил остатки чая в чашке, пожал плечами и сказал: — С другой стороны… что тебе в имени моем?

Вскоре опустилась ночь.

В комнату принесли еду: сушеную ветчину, сушеные сардины (от которых Мэтью решил отказаться), немного яблок и инжира, а также еще одну порцию чая.

Взяв с собой одну из масляных ламп, которые принесли из повозки, Камилла поела в другой комнате. Очевидно, она считала, что и так раскрыла слишком много, и не хотела потчевать любопытных попутчиков дополнительными подробностями. Арканджело накормил Трователло.

Когда огонь превратился в угли, все улеглись спать.

Уже через час Хадсон встал с места, которое выбрал на полу, взял слабо светящую лампу и тихо вышел из комнаты. Он поднялся по лестнице так же бесшумно и вошел в помещение, выходящее окнами на дорогу, ведущую на юг, откуда они приехали. Эта комната раньше была спальней… хотя одному Богу известно, сколько времени здесь уже никто не спал. К ней примыкал небольшой балкон, двойные двери которого сохранились в целости, хотя некоторые стекла были разбиты.

Хадсон еще раз прикрутил фитиль лампы, водрузил ее на стол, открыл двери и вышел наружу. Воздух после дождя стал прохладнее. Облака рассеялись. Над головой сияли звезды, демонстрируя небесное великолепие. Но звезды не интересовали Хадсона Грейтхауза — его взгляд был сосредоточен на лесе с южной стороны. Он ждал и наблюдал.

Никаких тревожных признаков не было.

Впрочем, это не имело значения: он знал, что они где-то там. Наверняка скоро они появятся.

Вдруг Хадсон почувствовал, что кто-то стоит прямо у него за спиной.

— Огня нет? — спросила Камилла. Ее голос звучал не громче тихого шелеста горящего фитиля.

Хадсон покачал головой. Повернувшись, он обнаружил Камиллу очень близко, двигаясь неслышно, как призрак. В ее зеленых глазах, устремленных прямо на него, Хадсон видел сияние звезд.

— Кажется, теперь есть, — таким же приглушенным голосом ответил он.

Кто кого поцеловал? Важно ли это?

Хадсон просто знал, что их губы соприкоснулись, и его сердце забилось, как у юноши, впервые решившегося на авантюру.

Поцелуй затянулся. Они отстранились друг от друга… и снова встретились. У Хадсона кружилась голова, он словно попал в другой мир. Тонул в ее глазах и погружался в них все глубже. В тот момент, когда она была так близко и ее тепло проникало в его тело, Хадсон подумал, что за все свои многочисленные встречи с женщинами он никогда не испытывал такого чувства… желания быть как можно ближе к ней. Это одновременно манило и пугало его, как никогда в жизни.

Кто первым взял кого за руку и направился к кровати?

Камилла начала расстегивать рубашку Хадсона. Он нервничал и дрожал, как будто был совсем неопытным любовником.

— Я не брился, — тихо сказал он.

Этот очевидный комментарий вызвал улыбку на ярком зеленоглазом лице. Хадсон попытался ответить тем же и почувствовал, как немеют кончики его пальцев. Неужели он забыл, как это делать? Или же на лифе и юбке Камиллы были пуговицы и застежки, которые сами собой застегивались и расстегивались? В присутствии этой женщины он превращался в неуклюжего, почти бестолкового идиота.

Когда они раздели друг друга и легли в постель, Хадсон подумал, что гибкость и сила ее прекрасного тела заставят его быстро прийти в себя. Но она не собиралась позволить этому случиться.

Хадсон не привык к тому, что инициативу проявляет женщина. Он привык к грубому, быстрому проникновению. К завоеванию, которое иногда оставляло синяки — и на нем, и на женщине. Обычно женщина бывала жертвой в его руках. Здесь же все было иначе. Здесь не было и речи ни о завоевании, ни о жертве. Здесь было нечто совершенно другое, и он не был уверен, что ему это нравится.

Она сама направила его в свое тело. Обычно он не нуждался в руководстве и свою цель чувствовал достаточно ясно. Но здесь… в ее тепле, пока она целовала его в шею, он был даже благодарен ей за это. Их уносило так далеко отсюда. Где они были в этом мире? О, да… где-то в Италии.

Хадсон не узнавал самого себя. Обычно он бывал груб, а сейчас… его толчки были не быстрыми, а медленными, уверенными и необычайно нежными. Время и мир растворились перед ним. Не осталось ничего, кроме этого момента. Он хотел, чтобы это длилось вечно.