— Ну, отсутствие скальпеля мне объяснить п-проще простого. Причем это уже не из области предположений, а п-прямой факт. Вы помните, как после Порт-Саида из кают вдруг загадочным образом стали исчезать вещи? Потом это т-таинственное поветрие прекратилось так же внезапно, как началось. И знаете когда? После смерти нашего чернокожего б-безбилетника. Я долго размышлял, почему и каким образом он оказался на «Левиафане», и вот моя версия. Этот негр, вероятнее всего, был вывезен из глубин Африки арабскими работорговцами, причем в Порт-Саид его привезли водным путем. Почему я так д-думаю? Потому что сбежав от своих хозяев, негр забрался не куда-нибудь, а на корабль. Видимо, он верил, что раз к-корабль увез его из дома, значит, может и доставить обратно.
— Какое это имеет отношение к нашему делу? — не выдержал Гош. — Ваш негр погиб еще 5 апреля, а Свитчайлда убили вчера! Да и вообще ну вас к черту с вашими сказками! Джексон, уводите арестованного!
Он решительно двинулся к выходу, но дипломат вдруг крепко взял комиссара за локоть и с отвратительной вежливостью сказал:
— Дорогой мсье Гош, я хотел бы д-довести свою аргументацию до конца. Потерпите еще чуть-чуть, осталось недолго.
Гош хотел высвободиться, но пальцы у молокососа оказались стальными.
Дернувшись раз, другой, сыщик решил не выставляться в смешном виде и обернулся к Фандорину.
— Хорошо, еще пять минут, — процедил Гош, с ненавистью глядя в безмятежные голубые глаза наглеца.
— Б-благодарю. Чтобы разрушить вашу последнюю улику, пяти минут вполне хватит… Я знал, что у беглеца на пароходе где-то должно быть логово. В отличие от вас, капитан, я начал не с трюмов и угольных ям, а с верхней п-палубы. Ведь «черного человека» видели только пассажиры первого класса. Резонно было предположить, что он прячется где-то здесь. И в самом деле, в третьей от носа шлюпке по правому б-борту я нашел то, что искал: Объедки и узелок с вещами. Там было несколько цветных тряпок, нитка бисера и всякие блестящие п-предметы — зеркальце, секстант, пенсне и, среди прочего, большой скальпель.
— Почему я должен вам верить? — взревел Гош. Дело прямо на глазах рассыпалось в труху.
— Потому что я лицо незаинтересованное и г-готов подтвердить свои показания под присягой. Вы позволите продолжать? — Русский улыбнулся своей тошнотворной улыбочкой. — Спасибо. Очевидно, бедный негр отличался хозяйственностью и собирался вернуться домой не с пустыми руками.
— Стоп-стоп! — нахмурился Ренье. — Однако почему, мсье Фандорин, вы не сообщили о своей находке нам с капитаном? Какое вы имели право ее утаить?
— Я ее не утаивал. Узелок я оставил на т-том же месте. А когда наведался к шлюпке через несколько часов, уже п-после окончания поисков, узелка там не обнаружил. Я был уверен, что его нашли ваши матросы. Теперь же получается, что вас опередил убийца профессора. Все трофеи негра, включая и скальпель господина Аоно, достались ему. Вероятно, п-преступник предвидел возможность… крайних мер и на всякий случай, носил скальпель при себе — чтобы увести следствие по ложному пути. Скажите, мсье Аоно, у вас выкрали скальпель?
Японец помедлил и неохотно кивнул.
— А не говорили вы об этом, потому что у офицера императорской армии с-скальпеля быть никак не могло, верно?
— Секстант был мой! — объявил рыжий баронет. — Я думал, что… Впрочем, неважно. А его, оказывается, украл тот дикарь. Господа, если кому-нибудь проломят голову моим секстантом, учтите — я тут не при чем.
Это был полный крах. Гош растерянно покосился на Джексона.
— Очень жаль, комиссар, но ви должен продолжать свое плавание, сказал инспектор по-французски и сочувственно скривил тонкие губы. — My apologies, Mr. Aono. If you just stretch your hands… Thank you.[22]
Жалобно звякнули наручники.
В наступившей тишине звонко раздался испуганный голос Ренаты Клебер:
— Позвольте, господа, но кто же тогда убийца?
4-го месяца 18-го дня В виду южной оконечности Индийского полуострова
Третий день как покинули Бомбей, а я все это время не раскрывал свой дневник. Такое происходит со мной впервые, ведь я взял себе за твердое правило писать каждый день. Но перерыв я устроил намеренно. Нужно было разобраться в нахлынувших на меня чувствах и мыслях.
Лучше всего суть произошедшего во мне переворота передает хайку, родившееся в тот момент, когда полицейский инспектор снял с меня железные кандалы.
Я сразу понял: это очень хорошее стихотворение, лучшее из всех, которые я когда-либо написал, но смысл его неочевиден и требует разъяснений. Три дня я размышлял, прислушивался к себе и, кажется, наконец разобрался.
