Моя душа — это выжженная кукла над входом в собственное чистилище. А всё, что я ощущаю — физическую потребность, как женщина. Не более, и не менее тяги к простой разрядке. С течением времени даже она стала чем-то искаженным и чем-то безумным, как и моё отношение к близости между людьми.
Я не нормальная, и моя жизнь никогда не станет такой, как например у моей соседки, живущей в коттедже напротив моего. Мне тридцать один год, а ей всего двадцать. Я пью виски и выкуриваю пачку сигарет, пока жарю барбекю на внутреннем дворе дома. А она каждое утро выходит на прогулку с годовалым сыном и провожает на работу мужа.
Смотрю на это совершенно спокойный и отстранённым взглядом, а всё, что трогает меня а этой картине — человеческая жизнь. Картина того, какой она может быть. Какой должна быть жизнь, лишённая звуков выстрелов, грязи, в которой я копаюсь каждый день, и людей, больше похожих на чудовищ, чем на эту милую пару моих соседей.
Нормальная жизнь, на которую я смотрю и мне становится скучно, тоскливо, больно и тошно… Потому что уже не смогу так жить. Не смогу улыбаться любому из мужчин так, словно он центр моего мира. Не после того, как мужские лица для меня обратились только в морды желающие получить кайф от того, как жёстко трахают, а потом кончают с выражением блаженства на лице.
Это мой личный ад — осознание того, что мне никогда не понять что такое любовь, потому что для меня это чувство искажено. До восемнадцати лет я думала, что любовь равносильна подносу с едой, который в нашу комнату бросали, как в хлев скотине на пол. Я честно считала, что любовь — это когда тебя не избили после секса или не начали пихать хрен прямо в рот. Если мужчина этого не делал, Невена считала, что он проявил любовь.
Вот почему сейчас, выходя из своего джипа, и поправляя солнцезащитные очки, я совершенно спокойно смотрела на стены одной из самых жестоких тюрем в Штатах. Смотрела и меня не пугало ничего. Меня не трогали те картины, которые могли привести в ужас нормальную девушку, или женщину. Больше нет. Да и никогда такого не было. Я подобного даже на помнила.
— Добрый день, мэм! — на контрольно-пропускном пункте меня встретило пятеро конвоиров, только бросивших взгляд на мой значок и тут же посторонившихся, дав мне дорогу.
— Где начальник тюрьмы? — я взглянула через плечо на одного из тюремщиков, засовывая руки в карманы черного плаща.
— Он уже на смотровой площадке. Ждёт вас, агент Эйс, — тут же ответил парень и мы встали в коридоре у белой решетки.
Прозвучал характерный писк электронной системы, и только тогда решетка отъехала в сторону, позволив нам войти в широкое помещение открытого коридора, потолок которого был в высоту трёх этажей. Над головой справа тут же стал слышен свист и крики заключённых. Мужики вылезали прямо через решетку из каждой камеры на своём открытом этаже, чтобы посмотреть на меня.
Только ухмыляясь такому жаркому проявлению чувств к моей персоне, я прошла через ещё один кордон и мы вышли на смотровую площадку над широким залом столовой, в которой обедала одна из секций заключённых.
Именно в эту секцию входил некий гражданин Корейской республики Чжи Тангир. Я встала по левую руку от панорамного окна, рядом с пультом работников охраны и надзора, которые круглосуточно следили за каждой камерой с помощью видеонаблюдения.
— Агент Эйс, — высокий и широкоплечий афроамериканец в тёмно-синей форме начальника тюрьмы, обернулся в мою сторону тут же, как я переступила порог аппаратной.
— Начальник Паркер, — кивнула мужчине, на что он улыбнулся и пригласил меня войти.
— Благодарю. Однако я бы хотела закончить с этим быстрее и забрать заключённого с собой сегодня. Если все документы готовы, то я не думаю, что стоит тянуть с этой процедурой, учитывая что корейская сторона согласна на наши условия передачи мистера Чжи на родину.
— Забирайте! — с облегчением выдохнул мужчина, а я вскинула брови вверх в удивлении, — Забирайте к херам этого отбитого ублюдка, пока я сам его не прикончил!!!
Экспрессия с которой ко мне обратился такой уважаемый и вероятно повидавший многое человек, не просто шокировала, а заставила по-дурацки улыбнуться.
— Где он? — спросила сложив руки на груди, на что мужчина кивнул на окно, и я не спеша подошла к плотной стеклянной преграде, опустив взгляд вниз.
Сперва мне показалась конечно странной картина того, как двое мужиков едят с пола, подобно собакам, но потом я провела взглядом выше, по цепям от кандалов. Эти украшения явно не должны были служить удавкой для ног страждущих к пище заключённых.
— Вчера вечером он разнес камеру, а одного из его сокамерников пришлось госпитализировать с разрывом прямой кишки. Кто мог знать, что этот ублюдок так ненавидит насильников, что готов голыми руками разнести койки в щепки, ради одной металлической палки, чтоб его!!! А теперь он ест… Вкушает пищу император, бл***!
Я прошлась взглядом по крепкой и накачанной руке, которая сжимала между пальцами пластиковую вилку и пыталась выловить горох на металлическом подносе.
