Низкий зал, куда приволокли связанного, освещался двумя факелами. Очаг, полный горящего угля, бросал отсветы на стены, сложенные из саманного кирпича.
Нойон-хана толчком усадили на массивный стул, вытесанный из толстого обрубка бревна, споро прикрутили к высокой спинке. После этого охранник отшагнул в сторону, позволив рассмотреть себя. Широченные шаровары, красный пояс, дважды охватывающий стан, передник, прикрывающий грудь. Среди придворных Нойон-хана так наряжался только палач. Лица ката заросло густой бородой, и Нойон, не привыкший приглядываться к лицам окружающих, не мог понять тот ли это лиходей, что служил ему, или просто очень похожий.
— Приказываю меня развязать! — на пробу произнёс он.
— Всему своё время, — последовал ответ.
Нет, это был явно другой палач. Свой не посмел бы ответить так.
— Хамид, смотри и учись! — сбоку появился второй палач, помоложе, склонился над связанным Нойоном. — Хорошенько его привязать, так он никуда не денется. Но и разевать пасть сам не станет. Нужен ретрактор или попросту — распялка.
Хан почувствовал, как в рот ему вбивают металлический кляп.
Уклониться и отвернуть голову не было никакой возможности. Рот оказался раззявлен, как никогда не удавалось прежде.
— Вот так, аккуратненько, чтобы зубы не сломать. А язык, вот он, всё для твоего удобства. Цепляй его клещами и тащи наружу.
Нойон-хан задёргался, пытаясь спасти свой язык, но от палача не вырвешься. Палач шуровал во рту клещами, не обращая внимания на стоны и, продолжая давать пояснения помощнику.
— Холодные клещи не бери, а то язык порвёшь. До красна раскалённые — тоже не ладно: сожжёшь язык и урезать не сможешь. Клещи должны быть разогреты в меру, чтобы железо шипело, но не калилось до красна. Язык вытягивай силой, он у преступника длинный: у иного в пол-локтя, а у другого и целый локоть длинной. А обрезать язык бери калёный нож из самого жара.
Хан извивался, мычал, дёргался. Всё было словно не с ним, даже боль жила отдельно от него, только выпученные глаза продолжали видеть страшно растянутый язык, которому, кажется, не было конца.
Тускло светящийся кинжал секанул по растянутому языку, разом отрубив все чувства. Погас свет, исчезла боль, сознание пропало, словно и не было его.
Медленно и мучительно вернулось время. Тяжёлое ломотное ощущение в глотке, челюстях, голове. Даже не боль, а бесконечная мука, не позволяющая издать ни единого стона. Пропало даже самосознание: кто он, где… что с ним случилось.
Потом из беспамятства выплыли слова: «вырвать язык».
Непонятно, есть язык или его нет. Опухоль залепляет глотку и ломит, ломит, ломит… Хоть бы завыть, заплакать, но и этого ему не позволено.
С трудом продрал глаза, глянул, страшась увидать серые стены пыточной камеры, но обнаружил знакомые ковры дворца, перенесённого на правый берег. Под головой пуховая подушка, вышитая шёлком. Неужто из-за неё так ломит в горле? Хотел отбросить подушку в сторону, но не смог.
Худо было. Не должно быть таких мук у повелителя.
Через три дня Нойон уже сидел на подушках, полоскал саднящее горло процеженными отварами и мрачно представлял, как именно он будет мстить негодяям, окопавшимся на левом берегу. Планы были один другого кровожадней, но боль в глотке заставляла менять их. Особенно злило Нойона, что в своё время он не выучился письму. Прежде было так: понадобилось объявить что-то во всеуслышание, призвал слугу, продиктовал, что потребовалось, и через пять минут фирман готов. А теперь ни единого повеления не изречь, только шипишь и сипишь от боли.
Пришлось призвать толмача, который умел разбирать знаки.
Именно от него хан узнал, что палач, которому прежде чуть не каждый день работа находилась, исчез неведомо куда и весь свой страшный инструмент с собой уволок. Одновременно пропал и мудрец Ар Мених, которому Нойон-хан собирался вырезать язык, чтобы полюбоваться, как Ар Мених станет корчиться с ретрактором во рту.
И всё же, нашёлся способ как отплатить левобережным за их самовольство. Две сотни бандитов были схвачены с поличным и ожидали казни. Однако им было обещано прощение. Разбойники могли и впредь заниматься своим промыслом, но при этом они не имели никакого отношения к державе Нойон-хана. Грабили и убивали они в свою голову, а грабёжное сбывали через особых людишек, тоже не имевших никакого отношения к ханской власти.
Разумеется, грабить левый берег было гораздо приятнее, чем быть повешенным на правом берегу. Согласились все.
Через пару дней доверенный толмач шепнул в уцелевшее ухо, что ушедшие встретили на том берегу и обобрали какого-то путника или одинокого охотника. Убили встречного или отпустили душу на покаяние, хан не понял. Прибыль была ничтожной, но лиха беда начало. Хан кивнул благосклонно, а через какой-то час уже стоял в знакомом пыточном зале перед собравшимися мудрецами, и локти его были накрепко связаны.
— Я вижу, сияющий повелитель, тебе ничего не идёт впрок.
Нойон-хан пытался возразить, сказать, что вовсе не имеет отношения к разбойникам, переправившимся на запретный берег, но что может сказать безъязыкий?