Усилием воли Гирин заставил себя отвлечься от мыслей о Симе. Его звали на помощь, как это часто случалось, в отчаянии, когда уверенным диагнозом был уже подписан приговор еще неведомому для него человеку. Звонил пожилой, вынужденный уйти на пенсию летчик,некогда удачно консультированный Гириным и с той поры сделавшийся его адептом. Он умолял повидать боевого товарища, у которого только что обнаружили быстро прогрессировавший рак легкого. Требовалась операция, а товарищ не хотел соглашаться на нее, с известным основанием считая,что в его случае будет очень трудно обнаружить отдельные метастазы.Если уж суждено скоро умереть,то он хочет уйти целым, не искалеченным операцией. Летчик упросил Гирина поехать к другу и убедить согласиться на «живорезку», как назвал он хирургическое вмешательство. Гирин охотно согласился, но летчик заедет за ним около восьми, а он еще не подготовился. Беда в том, что сам Гирин не был уверен в необходимости переубеждать человека.Если врачебное заключение, переданное ему по телефону, правильно, а нет никакого основания в этом сомневаться, то вполне возможно, что операция будет краткой отсрочкой. К счастью, у больного нет сильных болей, когда человек готов на все, что угодно, лишь бы избавиться от них. Но кто может утверждать с абсолютной точностью,что все пойдет только так и судьба не оставила лазейки для искусства хирурга и могучего излучения кобальтовой пушки? Гирин поднялся и пошел на кухню,где вынул из холодильника бутылку своей любимой ряженки.Он ел после шести часов, только если предстояла долгая вечерняя работа.
Бывший летчик уверенно и молча гнал свою «Волгу».Гирин с трудом понял, что они приехали куда-то на Ленинградское шоссе.
Ничего не ускользнуло от привычного внимания доктора- ни деревянная походка открывшей им дверь женщины, ни испуганные глаза высокого и тощего мальчишки, промелькнувшего в коридоре, ни нарочито стертая с лица его знакомого угрюмость. Он вошел в комнату с бодрым восклицанием:
— Получай, Николай, я привез тебе своего чудодея!
Лежавший на разложенном диване-кровати человек с любопытством поднял голову,и Гирину мгновенно стало ясно, что этот человек не нуждается в утешениях и сам способен утешить кого угодно. Профессия, что бы там ни говорили,формирует лица людей.Гирин не раз встречал подобные, точно кованные испытаниями и ответственностью, энергичные лица у опытных летчиков, шоферов, которым пришлось быть застрельщиками на опасных трассах, у морских командиров.
Выцветшие голубые глаза больного спокойно,с чуть скрытой иронией осмотрели Гирина, а свободный и широкий жест руки пригласил усаживаться.
«Как мало, в общем, люди знают даже своих близких друзей,- подумал Гирин о привезшем его летчике.- Зачем прибегать к стандартным приемам деланой бодрости, годной, может быть, для ребенка или неумного взрослого, перед таким цельным слитком человеческой души?»
Он отказался от предложенной папиросы, уселся у ног больного и заговорил без всякой профессиональной аффектации, так, как если бы он, Гирин, был старым задушевным другом больного, оказавшегося видным летчиком-испытателем. Неторопливо, не заботясь о фальшивом авторитете иного врача, скрывающего от больных свои слабости и ошибки,он поделился всеми своими заранее продуманными соображениями.Сказал и о возможной неудаче, веско предупредил о вероятной «лазейке», не позволяющей тупого и упрямого отказа. Ирония, проглядывавшая во взгляде больного,исчезла,и он не сводил глаз с незнакомого доктора. Так, вероятно, он следил за приборами своего самолета в опасные минуты.Только когда Гирин умолк, он шумно вздохнул и закурил новую папиросу.
— Задали вы мне задачу,а я было и слушать никого не желал.Вот оно, дело-то какое, будто в испытательном полете — ни налево, ни направо, держись по ниточке. А нитка тонкая, возьмет и лопнет,- больной искоса глянул на Гирина.
Тот не ободрил его улыбкой, не предостерег тревожным лицом.Странный доктор сидел, бесстрастно уставившись в дальний конец комнаты, где стоял небольшой кабинетный рояль.
— Играете?-вдруг с жадным любопытством спросил больной и на утвердительный наклон головы Гирина продолжал:- Смерть люблю рояльную музыку, да вот играть некому. Сам обучиться не успел, а сына учу-учу, а он не то чтобы порадовать отца игрой, а как черт от ладана!
— Плохого учителя ему нашли, только и всего. Музыка- дело тонкое, подготовляться к ней надо постепенно,в зависимости от способностей и вкусов, а родители и учителя иногда этого не смыслят. И вбивают неумелым подходом отвращение к отраде жизни.
— Вот оно что!Не знал,да и откуда мне знать? Вы бы, доктора или музыканты, кто там должен, писали бы об этом. Вот так, как вы сказали! А то черт его знает, обленились все, что ли? Случайно узнаешь на старости лет, что надо бы с младенчества. Досадно!- Больной помолчал, закурил новую папиросу и сказал: — А что, доктор, я попрошу вас сыграть мне что-нибудь обязательно грустное? Под музыку думается хорошо, глубоко, ясно.
