Мне кажется, что ближе всех вам раджа-йога, или йога метода и анализа, особенно тот ее раздел, который назван джнани-йогой, или путем знания, владычества над силами интеллекта. Также не чужд вам путь карма-йоги, или йоги действия, общественной дисциплины и понимания взаимосвязи явлений в жизни. Ошибусь ли я, если скажу, что требования, которые ставит человеку тот общественный строй, к которому вы стремитесь в России, во многом похожи на карма-йогу? Но вы совсем далеки от таких разделов раджа-йоги, как кундалини-йога и самадхи-йога,- путей владычества над нервно-психическими силами и силами экстаза, прозрения и соединения с океаном мировой души.
Как бы ни были различны наши методы, та великая цель, какую себе ставит человек,- познание природы и самого себя- так же вдохновляет нас, как и вас.
Нельзя не склонить с уважением головы перед титаническими усилиями материалистов и громадными успехами материальной науки. Поэтому так интересны нам мысли о духовной деятельности человека, какие высказаны вами, материалистом из Советской России, а также точки соприкосновения познаний, намеченные вашей речью.
Лишенные ложной гордости, мои друзья не восприняли как упрек суровые слова об отступлении философов Индии от своего долга перед страной и людьми. Надо обдумать сказанное и в следующую встречу показать вам обстоятельства и внутренние силы, создавшие современное положение. И на прощание я должен рассказать вам маленькую историю.
Один из наших художников тридцать лет назад написал картину, по понятным причинам не получившую тогда признания. Он назвал ее «Мост Ашвинов», то есть в прямом переводе с санскрита- всадников. Но под этим именем традиция Махабхараты понимает близнецов- богов и врачевателей, то есть утреннюю и вечернюю зори.
— Вот как,-заинтересованно воскликнул Гирин,-наша древнерусская сказочная традиция точно так же представляет себе зори, только добавляя к ним еще двух всадников — ночи и дня.
— Я позволю себе подарить вам картину «Мост Ашвинов»,- продолжал Витаркананда, разворачивая принесенный им сверток накрахмаленной ткани.
В однообразной сумеречной серо-фиолетовой гамме красок простерся бушующий океан, бьющийся в иззубренные скалистые берега, затянутые глухой пеленой тумана. На левом берегу, на ступенчато поднимавшихся в глубь страны холмах виднелись могучие здания и дымящие трубы, на правом- снеговые горы. У их подножия — тесные восточные жилища и храмы индийской, тибетской и китайской архитектур.
Пологой дугой взмывал над океаном,соединяя оба берега,мост, как бы сплетенный из светящихся стрел.На него въезжали на черных конях два всадника, безоружные, но в броне. Левый- голубовато-серый, правый- оранжево-коричневый. Оба протягивали друг другу правые руки широким, свободным жестом призыва и дружбы. Гирин благодарно посмотрел на старого индийца.
— Я понимаю без объяснений,- сказал он,- все, за исключением стрел.
— Символика проста,-улыбнулся Витаркананда,- стрелы- это мысли в познании, сплетающие мост между несоединимым.Потому что тут есть более глубокий смысл, легко ускользающий от северного человека,могущего видеть, как сходятся летом вечерняя и утренняя зори. Для жителя тропиков это невозможно, ибо равенство дня и ночи далеко раздвигает во времени обе зари.
В ответ на глубокий, испытующий взгляд Витаркананды Гирин протянул старому ученому руку жестом, почти сходным с движением всадника на мосту.
Холодный ветер подымал мелкие волны,с дробным плеском набегавшие на песок. Сосны шумели в унисон с морем,и этот монотонный ритмический шум одновременно усыплял и освобождал сознание, унося мысли куда-то в беспредельную даль времени, будя мимолетные отзвуки в памяти четырех чувств.
Гирин заметил,что Сима стала зябнуть,и поднялся, чтобы увести ее с безлюдной Стрелки.
— Пойдем через Острова, — предложил он.
Крепкие невысокие сосны упруго стояли на ветру, сыпавшем каскады листьев с гибких золотых берез.Могучие ели воротами чернели впереди. На поляне за ними горело холодным огнем море золота и пурпура. Зеленовато-серебряная листва ив и темные их стволы склонялись над коричневатой чистой водой, а опадавшие клены и ясени усыпали густую хвою голубых елей россыпью апельсинных листьев.
Особенная хмурая радость наполняла людей — от осенней красоты и суровости неба, ветра и низких облаков.
Гирин и Сима перешли Третий Елагин мост и оказались на приморском проспекте, напротив бывшего буддийского храма.
Сима остановилась в восхищении. Массивный забор дикого камня ограждал небольшой сад с желтыми лиственницами и оголенными дубами. Массивное здание тибетской архитектуры из негладкого серого гранита с обрамленными черным лабрадоритом проемами окон и дверей.Красные,белые, зеленые и синие кафельные полосы чередовались на карнизе фронтона с рядами фарфоровых кружков. Позолоченные колокола, колесо и две антилопы на крыше казались странным диссонансом в этом строгом изяществе формы и цвета.
— Здание пустое,смотри, Иван,- сказала Сима.- Вот и надо, чтобы его отдали под твою лабораторию!
