– Au revoir. Mademoiselle [54], – сказал он.
Мне показалось, что он собирается поцеловать меня на французский манер. Я не знала, подставить щеку или нет. Но в следующий миг дверь с шумом распахнулась, и в тихий, сумрачный холл с улицы ворвался горячий воздух, а вместе с ним – шумный, захлебывающийся словами дядя Ксавье, который выхватил у сестры Мари–Терезы чемоданы. Печальное, восковое лицо Христа глядело сверху, в ужасе от такого наглого нарушения торжественной больничной тишины. Я улыбнулась доктору Верду и вдруг, поддавшись внезапному порыву, поцеловала его. Мы стукнулись головами. Он страшно смутился.
— Спасибо вам, – сказала я. Ведь он как-никак спас мне жизнь. Спас жизнь неизвестно кому. И за это я должна быть ему благодарна.
— Непременно заезжайте нас навестить перед возвращением в Англию, – сказала сестра Мари–Тереза, вручая мне костыли. Она промокнула глаза. Странно, с чего это они меня так полюбили. Не представляю, что я такого сказала или сделала, чтобы пробудить в незнакомых людях теплые чувства. Должно быть, для этого достаточно просто позволить себя спасти.
— Или если возникнут какие-то… трудности, – туманно проговорил доктор Верду. – Если потребуется какая-нибудь помощь… – он смотрел себе под ноги.
— Спасибо, – повторила я.
Машина дяди Ксавье стояла у входа. Это оказался маленький потрепанный «рено». Странно, я ожидала чего-нибудь посолидней. Дядя казался слишком могущественным, чтобы сидеть за рулем такой неказистой малышки. Должно быть, я ошибалась, принимая его за человека с положением. «Рено» и голубые дядины джинсы сбили меня с толку. Я не знала, что и думать. Жара на улице стояла плотной завесой: она оглушала, словно с размаху врезаешься в стену. Доктор Верду и сестра Мари–Тереза с крыльца махали нам вслед, пока мы отъезжали. Я попыталась опустить стекло, чтобы помахать в ответ, но оно не опускалось. Я надеялась, что они заметили мои старания, но, скорее всего, выглядело это так, будто я сразу о них забыла.
Ремень безопасности тоже пришел в негодность.
— Мне нужно купить какую-нибудь обувь, – сказала я, когда мы миновали ворота больницы и въехали в город.
— Завтра, – сказал дядя Ксавье. – Завтра купишь обувь. Сегодня отдыхай и делай то, что тебе велят. Сегодня мы едем домой.
Домой. От этой мысли стало неуютно.
Мои ягодицы горели огнем на сиденье из искусственной кожи. Я пожалела, что не послушалась совета сестры Мари–Терезы и не надела льняную юбку. В джинсах было слишком жарко: но они чертовски хороши в них, эти мои новые стройные ноги, вытянутые под приборной доской.
— Нам далеко? – спросила я. Хорошо бы подальше. Хотелось никогда сюда не возвращаться.
Дядя Ксавье не слушал. Он был разозлен внезапно возникшей пробкой на улице с односторонним движением. Он несколько раз громко просигналил. Высунулся из окна, и махал руками, и сыпал проклятия на головы водителей. На перекрестке, где застопорилось движение, стоял знак со стрелкой влево, который гласил, что до Фижака сорок километров. Сорок километров пути – до того, как принять окончательное решение.
Мы застряли рядом с магазином Филдара. он был по левую руку, а за ним – обувная лавка с выставленными на тротуар стеллажами и корзинами с обувью. Дядя Ксавье не переставая молотил кулаком по сигналу. Мы продвигались еле–еле, в час по чайной ложке. Я могла прочесть цены: довольно дорого. Мне нужна всего лишь пара нежарких, удобных туфель. Честнее всего было бы сейчас выйти из машины, купить туфли и пойти прочь. Но честные поступки всегда мне плохо удавались, так что вместо этого я поерзала, чтобы отлипнуть от сиденья, и надела темные очки Крис.
— Любишь музыку? – спросил дядя Ксавье. У него были загорелые крепкие руки, от него исходил сильный запах – запах жизни. Запах силы.
— Да, – сказала я.
