— Заблудилась? – спросила tante Матильда. Она неслышно вышла из тени. Я подскочила на месте. Чувствовала себя так, словно меня застукали за чтением ее личных писем. Она несла две покрытых пылью бутылки вина: наверное, поднималась из подвала.
— Я тут смотрю книгу отзывов.
Она кивнула.
— Да, здесь масса интересного. У нас много иностранных туристов побывало. Твои кузины в саду, – сказала она. – Venez [70].
Она повела меня через огромную столовую, полную старинной мебели и серебра. Все, кроме узкого прохода, было огорожено веревкой. Явно часть экспозиции. В дальнем конце, между двумя потертыми гобеленами, находилась дверь с надписью «Privw» [71]. Я проследовала за tante Матильдой в коридор. На беленой каменной стене висели пальто. Стеллажи прогибались под весом цветочных ваз и вещей, которым не нашлось другого места. На полу лежали два барабана, куча обуви, игрушки и старые журналы. Коридор был ярко освещен солнцем.
— Кузин ты, разумеется, тоже не помнишь, – сказала tante Матильда.
Дверь в конце коридора вела во внутренний дворик. Девушка в темных очках так и лежала, растянувшись на шезлонге, но вторая теперь стояла на коленях в траве, пытаясь приладить колесо на трехколесный велосипед. Обе подняли головы.
— Позвольте вас представить, – сказала tante Матильда. – Мари–Кристин, твоя кузина, Франсуаза.
Девушка, стоявшая на коленях, – она была к нам ближе – встала. Ее волосы серого мышиного цвета были забраны назад заколкой. Она носила очки в светлой оправе, казавшиеся на ее лице огромными.
– Ma cousine, – сказала она и расцеловала меня в обе щеки. Я нервничала по поводу ее очков: боялась задеть. Она тоже. Без конца их поправляла. От нее пахло чем-то чистым, детским. Она застенчиво улыбалась. Мы обе не знали, что сказать.
Бронзоволосая девушка с элегантной стрижкой поднялась с шезлонга.
— Мари–Кристин, – сказала она.
И тут я насторожилась: чем ближе она подходила, тем больше я видела в ней сходства с Крис, – то же телосложение, тонкая кость, тот же овал лица, тот же нос, линия подбородка, те же короткие волосы и длинная шея. Эта похожесть нервировала меня, но недолго. Сходство было только поверхностным, физическим. Та внутренняя сила, которая проявлялась в Крис в таких качествах, как мужественность и беспечная самоуверенность, у бронзоволосой превратилась в самомнение и чисто женскую элегантность.
— Ужасная авария, – сказала она, осторожно поцеловав меня; слегка коснулась щекой, словно душистая бабочка пролетела рядом. Она оглядела мое лицо в шрамах и повторила: – Ужасная авария. – Она говорила по–английски с американским акцентом.
— Моя младшая дочь, Селеста, – говорила tante Матильда. – А это мои внуки…
Дети, как осторожные зверушки, подошли на меня поглазеть.
Селеста представила их. Ричард, Зоя и бросатель гравия Бригам. Они таращились на меня с тем же напряженным и поддельным интересом, что и кошка. Я не знала, целовать их или только пожать руки.
— Поцелуйте свою кузину, – сказала tante Матильда по–французски. Никто из них не жаждал моих поцелуев: они морщились и отворачивались. Когда процедура была позади, они унеслись прочь, к своим велосипедам и уединенным играм с камнями.
– Attention [72], Зоя, – машинально сказала Селеста.
— Вы трое, – сказала tante Матильда, – когда-то вместе играли.
— Боюсь, у меня ужасная память, – нервно пробормотала я. – Ничего не помню.
Три женщины стояли, расположившись, как три стороны света на компасе, наблюдая за четвертой. Я видела: каждая из кузин пытается связать меня нынешнюю со своими воспоминаниями о восьмилетней девочке, игравшей с ними на лужайке. Tante Матильда слегка покачивала головой, словно результат ее не радовал. Селеста смотрела на мою мятую юбку и не подходящие по размеру сандалии. Интересно, что мне делать, если одна из них скажет: «Погоди-ка, да ведь ты не Мари–Кристин. Ты совсем на нее непохожа». Я ждала, что это произойдет с минуты на минуту. Наверное, я все время ждала этого, и, честно говоря, мне было бы не так тяжело и не так страшно, если бы с меня сорвали маску именно сейчас, когда под этой маской до сих пор спрятана еще одна. Лучше сейчас, чем когда вообще никакой не будет. Итак, я ждала, бессмысленно глядя на сухие стрелки травы под ногами, но ни одна из них троих ничего не сказала. Я тоже молчала. Я уже открыла для себя, что больше не переживаю из-за вечной необходимости всем нравиться. Зачем? Ведь оценивают не меня. Так что затянувшееся молчание меня не смущало. Наконец Франсуаза прервала его, задав нервный и вежливый вопрос о том, как я доехала.
– Maman, j'ai faim [73], – крикнул старший мальчик, выписывая вокруг нас круги.
— Веди детей в дом, Франсуаза, и вымой им руки, – сказала tante Матильда.
