Пока они вели этот в высшей степени содержательный разговор, волосы Киры вопили из урны: «Мы тебя делали похожей на девочку итальянку! Кое-кто дотрагивался до нас, говорил: «Кирюшка, у тебя красивые волосы»… Прядь спускалась тебе на лоб, ты так лихо ее откидывала!..»
– До свиданья. Большое спасибо, – сказала Кира.
– Счастливо доехать. А волосы – жаль… Ну что ж… Захаживайте, когда вернетесь с вашего Санамюндэ.
– Ополоумела!.. Мать, гляди, что она выделывает? Обкарналась, как есть обкарналась, – сказал Иван Иванович, моя руки над раковиной и с удивлением вглядываясь в изменившийся облик дочери.
– Папа! Ты все ворчишь и ворчишь. Вернулся из Киева и почему-то никак не можешь угомониться. Кто-то тебя допек, а домашние виноваты.
– Что верно, то верно, – подхватила Мария Ивановна. – Как зверь… Ну прямо, как зверь…
– Мастер Зиновьев, – певуче сказала Кира, поняв, что дотронулась до оголенных электрических проводов, – поскольку я ваш собственный отпрыск, непрактично меня травить. Сами же родили и сами же измываетесь. Нехорошо!..
– Ближе к делу! Может, ты все ж таки объяснишь, что случилось? Стригущий лишай?.. Мигрени?.. Зачем ты себя изуродовала?
– А я здорово себя изуродовала?
– Ого! Еще как.
– Это я для идеи, папа… Видишь ли, в городе Лауренсе все студенты ходят подстриженными. Им выдают специальные шапочки с козырьком. Студенческие… Одним словом – как в старину.
– Город Лауренс?.. Какой такой Лауренс?
– Ты знаешь. Просто забыл… Наш самый старинный университетский город. С лучшими традициями и профессорами.
– Ну допустим… И что?
– А то, дорогой, что я бы хотела учиться дальше. Ты тоже этого очень хотел. Я просила тебя, умоляла, помнишь? – «поговори с профессором!» Ты не вник… Но ведь другие просят ради детей… И вот мне занизили все оценки… Но самое обидное – что по русскому письменному… Все знают, что у меня по русскому только пятерки, всегда пятерки!.. (Кира врала так страстно, так самозабвенно, что сама поверила в свою ложь.)
Она держала экзамен! Она провалилась!
Виновата во всем была англичанка… Если б тогда – за обморок англичанка поставила ей пятерку…
Одним словом, она отхватила бы серебряную медаль.
Серебряная медаль, серебряная медаль… Ну не обидно ли?.. Кира вдруг зарыдала.
– Что ж плакать-то? Наберешь свой балл на будущий год… Поступишь на курсы по подготовке.
– Отец! За что мне это? – всхлипывала она. – Ты почему-то воображаешь, что в будущем году справедливости будет больше… У ребят – протекции. У ребят – связи!.. А я… А я…
– То-то гляжу, – вздохнув, сказала Мария Ивановна, – она как в воду опущенная… Колобродить и то перестала, поверишь, отец?
– Не могу же я из-за папиной фанаберии, из-за папиных убеждений… {Кира захлебывалась.)
– Ближе к делу, – сказал отец. – Чего надумала? Излагай.
– Папа! В Лауренсе идут дополнительные экзамены. У них недобор.
– То есть как это – недобор? Нынче нет недоборов в университетах.
– А я все же хочу попробовать!.. Может, примут на… русское отделение.
– Что ж, – подумав, ответил Зиновьев. – Спрос – не грех… Тем более что год у тебя все равно пропал… А все же поступила бы раньше, дочка, а уж потом бы стриглась на ихний лад… Уф! Глядеть не могу…
– Папа, разве это так уж существенно?
– А тебя, погляжу, заело?.. Ты словно переродилась… Зойка, подруга твоя, поступила, что ли?
– Все поступили. У всех был блат.
– Ну уж это, дочка, сомнительно.
И вдруг в разговор вмешалась Мария Ивановна.
– Да что ж такое вы затеваете? Люди – в Москву, из Африки, а наша – москвичка! – в какой-то Лауренс… Плохо ли ей в родительском доме?! Опамятуйтесь… Сыта, обута, одета, обласкана…
– Не в том дело, мать, что сыта, – усмехнулся Зиновьев. – Она стремится к образованию. Да и не ей ли его получить! Ведь она у нас головастая… Пусть держит экзамен в Лауренсе, а потом, глядишь, и переведется, поскольку здесь у нее родители. Но ты хотела, Кира, эту, как ее… «дефектологию»? Есть в твоем Лауренсе «дефектология?»
– Нету. Но мне бы пока хоть выдержать на педагогический. Там видно будет… Скажу, что вы многодетные… Переведут.
Готовя на кухне, Мария Ивановна время от времени обращалась к конфорке:
– Мы ли тебя не холили, мы ли тебя не жалели!
– Перестань, мама… Что ты голосишь надо мною, как над покойником!
– Росла и цвела ты, – продолжала Мария Ивановна, обращаясь к конфорке, – как королевна…
– Мама, перестань меня отпевать.
И вот уж обе они сидят обнявшись на табуретке и тихо раскачиваются. Мать поглядит на Киру – и снова плакать.
Интермедия с конфоркой длилась до самого Кириного отъезда.
Весь ее багаж состоял из небольшого модного чемодана и отцовской гитары.
Кешка, чувствуя себя одним из старших членов семьи (теперь среди детей он и был самый старший – ведь так?) пристроил на верхней полке ее чемодан.
– Мама – Сашенька!.. Ты обещаешь, мама?.. Кешка – Саша!..
– Отстань. У нас, может быть, тоже есть нервы, – ответил Кеша.
Поезд тронулся.
Кира увидела приподнявшееся к окну лицо матери. Глаза ее, повернутые в сторону удалявшегося вагона, расширились. Вскинулась рука, лицо матери дрогнуло… она улыбнулась.
– Мама, – сказала Кира, прижимая губы к стеклу окна.
