А поезд все шел и шел, набирая скорость.
Потянулись крыши привокзальных строений. Гравий за полотном железной дороги. Московские камешки. И московская пыль. И гарь. И дымы…
На нижней полке вагона сидел человек лет двадцати восьми: житель Лауренса. Он был светловолос, глаза у него были серые, совершенно прозрачные, лицо суховатое, с чуть ввалившимися щеками.
Житель Лауренса вез из Москвы щенка. Кличка кутенку была Апполо.
Апполосик сидел в выложенной ватой кошелке. Над ватой торчала его длинноухая голова. Его морденка хранила печать возвышенного страдания. Рядом с младенцем таксы стояла бутылка, лежала соска.
И вдруг Апполосик откинул голову и зарыдал.
Соскочив с верхней полки, Кира положила его за пазуху, схватила бутылку и принялась поить Апполосика молоком. Хозяин, спокойно сложив на коленях холеные руки, насмешливо поглядывал на красивого, коротко остриженного подростка и громко чавкающего щенка.
– Почему вы смеетесь? – спросила Кира.
– Я жду, когда у вас из ушей брызнут слезы.
– Если вы его совершенно не любите, зачем вы так рано отлучили его от матери? Ведь ему недели две, три…
– Я везу его для детей. Они хорошо полюбят. Они просили.
– А сколько их штук у вас?
– Кого?
– Ребятни!
– Десять штук… Ребенок, что это?.. Следствие любовь. Я люблю жену – и люблю детей. Десять штук. Поняли?
– А чего ж тут не понимать. У папы двенадцать, а у вас – десять…
Когда Апполосик уснул, Кира бережно уложила его в корзину.
– Сколько существ, Апполо, – тихо сказала она, – несут ответственность за свое обаяние. Каждый тебе норовит сдерзить. Как родится что-нибудь милое, – проявляет бдительность баба-яга. Какой-нибудь некрасивый щенок дремлет под боком у мамы-суки, а ты, бедняга, сидишь маму только во сне.
– Я сейчас заплачу, – сказал хозяин щенка, – у барышни очень сильны воображение. Я растроган, я ищу носовой платок.
Они стояли в коридоре раскачивающегося вагона и глядели во тьму. Он сказал:
– Я слышал, что вас зовут Кири. Милы Кири, где бдительность баба-яга? И почему отец отпустил вас из дома одну?
Кира фыркнула. Они принялись смеяться и разговаривать.
– …О-о, – захлебываясь, рассказывала она, – он, этот Ваня, знаете ли, был безнадежно, безнадежно, бедняга, в меня влюблен. Тогда у меня еще были длинные волосы… Он просто меня преследовал. И даже хотел зарезать!.. Об этом узнал мой папа и заявил в милицию. Тогда этот парень, этот злосчастный Ванька, запил, знаете ли… Он был в бессознательном состоянии, и друзья поспешили его увезти в Сухуми. Оттуда он еще долго слал письма… Отец перехватывал их, а на телеграмму: «Целую забытые тобою перчатки» ответил: «Приветствую правый локоть вашего пиджака»!
– А вы, оказывается, очень жестки, Кири! И у вас… очень сильны воображение.
– А разве можно не быть жесткой? И жить без воображения?..
– А сколько вам лет, дорогой Кири?
– Восемнадцать.
– Нехорошо говорить неправда… Пятнадцать?.. Шестнадцать?.. Не хотите ли шоколяд?
– Нет. Я бы выпила коньячку.
– Какой неудача! Я ничего не знал о ваших пристрастиях, Кири…
Она взяла шоколад.
– Видите ли, я еду на острова к своему жениху, – доверчиво рассказывала она, – ему двадцать три года, он кадровый офицер… Это ради него я отрезала волосы. Я дала обет.
– Обед?
– Да нет же! Обет, обет… Обещание по-русски. Ну – клятву, клятву. Побреюсь, мол, лишь бы ему хорошо.
– О, вы совсем, как русалка у Андерсен. Помните, из любви она тоже срезала себе волосы… Очень трогательно. Видно, вы его сильно любите, Кири?
– Люблю ли?.. Не знаю. Мне жаль его!
Отто закашлялся.
– Придется похлопотать, – продолжала она… – Чтоб до него добраться, мне нужен пропуск. Он служит на острове Санамюндэ…
– Он мог бы прислать вам вызов.
– Мой приезд… Он не знает. Это – сюрприз.
– Ну что же, девочка… Ваша забота можно легко помочь. У меня как раз есть знакомства в милиции города Лауренс.
– Полно врать!
– Я слишком большой, чтоб врать. Но моя фамилия Пеки-Бук. Это тролль по-нашему. Я – почти волшебник… На экскурсии в Санамюндэ частенько бывают школьники. Там есть старинная, очень старинная крепость… Вы бы могли поехать со школьной экскурсией.
– Ни за что!
Он отвернулся и снова закашлялся.
– Не сердитесь, Кири, но у нас вообще врут только в ответ на ложь. И ценят любовь… Если это истинная любовь.
Они оживленно шептались, и пожилая соседка, задремавшая на соседней полке, сказала завистливо:
– И как это можно так не считаться с людьми!
– Чаю, чаю кому? – предложила женщина-проводник.
– Четыре стакана, – заказал Пеки-Бук.
– Шесть стаканов! – поправила басом дремлющая на нижней полке соседка.
Они пили чай. Чуть отставив мизинец, Кира весело разглядывала бутерброд с икрой.
– Не знаю, право, как быть… Я, собственно, вегетарианка…
Съев бутерброд и взобравшись на верхнюю полку, она уснула. Поезд так мерно, так монотонно стучал колесами…
И вдруг заскулил Апполосик. Кира вскочила, вынула щенка из корзины и дала ему молока.
– Передайте от меня свой жених, что из вас получится очень хороши мать. Это как раз всерьез, дорогой Кири.
– Как бы я хотела, чтобы вы это сами ему сказали!
