…Сероглазая девочка, и вдруг – вот те здрасте! Какое-то колесо истории: ни назад, ни вперед, – только в том времени, на том острове Санамюндэ, где ты, девочка, родилась.
На острове шли бои…
Разве кто-нибудь помнит, что это значит: голод. И чтобы во сне тебе снился хлеб, только хлеб?..
А кровоточащие десны?.. И ты выплевываешь кровь. Плюешь, плюешь кровь. Нет меры, нет разума у слова «плохо».
Сколько раз ты искала сочувствия, дитя человеческое? Ан нет его!
«…А что это значит: юность? А что это значит: радость?»
Не помню, забыла.
А что это значит: смерть? Смерть – это значит не худшее из того, что предстоит человеку.
А что такое жизнь?
А так – ничего особенного. Жизнь – это значит любовь!
Двери пламени, двери морозов, двери страданий и свинца, приоткройтесь, приотворитесь. Я гляну в щелку. И в щель я увижу девочку: руки – короткопалые, зубы – белые и кривые. Живое – среди живых.
– Жанна, – выходя в коридор, раздумчиво и тихо сказала Кира, – я вам хочу сказать одну очень важную вещь. Здесь, на острове, мой жених. Он – солдат… Но ведь не могу же я все время в гостинице… Это очень дорого, верно?
– Верно. Разве можно гостиница для молодой девочка? Нехорошо. Надо дом. Надо устроиться на работа.
– Жанна, у меня пропуск всего на одну неделю.
– Будет пропуск. А жить – у меня… Мой внук – он тоже солдат. А вдруг он тоже имеет большой красивый любовь? «Дружба – дружба» – ведь так теперь говорят девочки? Слово «любовь» не модно… и не модно длинные волосы. Правильно я говорю, милый Кири – дочка мсье мальяр?..
– Вот эта… Комната. Ваша. Для вас… Хорошо?
– Еще бы! Ох, Жанна!..
Странный остров… Старинный очаг и здесь занимает чуть не полкомнаты. Он такой же, как и в гостинице. Широкий, низкий, голубоватый. Но у этой печки небольшой выступ: не то печка, не то камин. На ее изразцах тончайшие трещины… Трещины времени. И красивые, выгоревшие от времени и огня рисунки: корабль с розоватыми парусами, мельница, дом…
– О, да, я знай это очень, очень красивый печка, – улыбаясь, говорит Жанна. – Посмотрите, Кири, вот Лай-на. Вы не слыхали про нашу Лайну?.. Кири, вам одна или две подушка?
…На большом изразце как бы прочитывается голова женщины – молодое, улыбающееся лицо, размытое временем. Глаза ее полузакрыты. На мягко очерченном подбородке – глубокая вмятина; тончайшие волосы, как бы сплошь состоящие из царапин, венчает крошечная корона.
– Кири, вы ужинали?
– Как у вас хорошо, Жанна!
– Ну нет, это очень старинный дом. А печки на самом деле красивы, их сделал, должно быть, такой же бравый майстер, как ваш отец. В новых квартирах белый печка и заводской кафель, а это ручной работа… В те времена, когда майстер-художник жил на земля, на свете было меньше людей… Мой внук тоже нравится этот красивый печка. Он говорит: когда нам новый квартира дадут, мы, бабушка, этот старый печка возьмем с собой, разве можно рушить работу такого майстер?..
Кирин сонный корабль плывет сквозь мглу ночи, развеваются его паруса. На подушке – голова Киры с тщательно промытыми волосами. Голова у Киры в бумажных рожках. Они называются «бигуди». Накрутить «бигуди» помогла ей Жанна.
– Ай, ай, ай, как ты изменилась, Кира!
– Все это вышло из-за волос. Дурацкая стрижка, верно?
– Ха-ха-ха! Ты разве Самсон? Разве сила твоя в волосах?
– Чего ты мелешь? Какой Самсон?
– Я – фея, – ответила Лайна. – Фея, а не кофейная мельница. Я не мелю. Я – звеню… Итак, ты в нем искала силу сопротивления. И ты нашла ее… Твой любимый – маньяк.
– Как ты смеешь так о нем?! Какое еще такое сопротивление?.. И маньяк – это Гитлер.
– Ах, Кира, со всеми вами так трудно сделалось говорить! Вы не боитесь фей! Хорошо. Я назову его «устремленный». Стрела!.. Посмотри – вот она прорезает воздух… Когда я ходила по этой земле, еще жили-были на свете стрелы и лошади.
– Лайна, существительного «устремленный» – нету! Не существует.
– До чего ты мне надоела, девочка. Я – фея. Грамматика – не отчизна фей.
Стало тихо.
– Лайна, мне страшно. Не засыпай.
– Кира, с той самой поры, как я обернулась камнем, я никогда не сплю.
– Лайна, скажи, «устремленные», это люди высокой жертвенной совести?
