– Естественно, – говорю я.
– Как ты провела вчерашний вечер, хорошо? – спрашивает Ханна. – Я заметила, ты выходила из дома.
– С этим что-то не так?
– Нет, разумеется.
– Что ж, в таком случае я займусь плинтусом.
– Спасибо. Всё в порядке?
– Все замечательно, спасибо.
Ханна кивает.
– И еще Харви спрашивал насчет своих сорочек. Он говорит, их уже давно не стирали.
– Ханна, у меня нет сверхчеловеческих способностей.
Она улыбается, словно я сострила, затем становится серьезной и склоняет голову набок, поставив руку на бедро, как делает обычно.
– Прошу прощения?
– Может быть, вам следует отдать сорочки и все остальное, что нужно постирать, в прачечную? Так поступали мои предыдущие хозяева. Никто не требовал от меня быть сразу поваром, уборщицей, няней и прачкой в одном флаконе.
– Они так поступали? Отдавали вещи в прачечную?
– Да.
– О, понимаю… Хорошо, мы тоже можем так делать. Никаких проблем.
И тут я вспоминаю слова Эйприл: «Просто веди себя как прежде. Не показывай, что ты знаешь. Просто постарайся выяснить, что ей от тебя нужно. Как она собирается тебя подставить».
Я провожу рукой по лицу.
– Ой, извините!.. Просто вчерашний вечер выдался таким тяжелым. Моя мама…
– О нет, Луиза, только не это! Что стряслось?
– Она не находит себе места. Я была у нее. – Я вздыхаю. – Он вернулся.
Ханна вскидывает руку к лицу.
– Рак? – в ужасе спрашивает она.
– Да.
– Я так тебе сочувствую! Если хочешь, возьми выходной до конца дня. Возьми два дня, если нужно.
Я поднимаю руку.
– Нет, всё в порядке. Пожалуй, мне лучше заняться работой. Сейчас это единственное, что отвлекает меня.
Ханна сплетает руки, изображая взглядом что-то вроде жалости.
– Ну хорошо, если я смогу что-либо сделать, дай знать, ладно? И, конечно, не беспокойся насчет сорочек. Я этим займусь.
Она уже переступает одной ногой через порог, затем оборачивается и говорит:
– И когда у тебя будет свободная минутка, найди номер твоей карточки социального страхования, хорошо?
Клянусь, я вижу у нее на лице тень улыбки.
Меня будит плач Мии. Он звучит из радионяни у меня над головой. Он такой настойчивый, что я вскакиваю с кровати и бегу босиком по лестнице наверх.
Малышка в своей кроватке, лицо у нее побагровело от крика. Она сбросила с себя одеяло, и я, положив руку ей на лоб, обнаруживаю, что он горит. Беру ее на руки и начинаю укачивать, но она никак не успокаивается. Я не понимаю, почему Ханны до сих пор нет. Кладу Мию обратно в кроватку, нашептывая обещания: «Я сейчас вернусь, я недалеко, я только схожу приведу маму», – прохожу на цыпочках в комнату Ханны и встаю у кровати. Тут я вспоминаю, что Харви куда-то уехал и Ханна дома одна. Она накрыла голову подушкой. У меня мелькает мысль, не умерла ли она.
Я приподнимаю угол подушки.
– Ханна!
– Что? – мямлит она.
– Мия плачет.
Ханна стаскивает подушку с головы, но глаза не открывает.
– Что стряслось? – Голос у нее невнятный, и я думаю, не пьяна ли она.
– У нее жар.
Я жду, что Ханна встанет, но вместо этого она бормочет:
– В шкафчике в ванной есть детский «Нурофен».
Она так и не открыла глаза и теперь снова накрывает голову подушкой. У меня появляется мысль прижать подушку обеими руками на несколько секунд, может быть даже на целую минуту, и посмотреть, приведет ли это Ханну в чувство. Но я прогоняю эту мысль прочь, потому что у меня между тем, чтобы о чем-либо подумать, и тем, чтобы это осуществить, громадная пропасть.
Распашонка Мии мокрая от пота. Я снимаю ее, меняю подгузник и надеваю легкую футболку, затем нахожу градусник. Температура у нее ровно 100 градусов по Фаренгейту[23]. Я беру малышку на руки и спускаюсь с ней вниз к себе в комнату, чтобы посмотреть на телефоне, нужно ли вызывать врача. Даю ей «Нурофен», роюсь в интернете – и решаю подождать. Закрываю дверь, чтобы не было сквозняка, и мы садимся на мою кровать; я откидываюсь к стене и медленно качаю Мию. Пытаюсь вспомнить, что пела мне мама, когда я была маленькой, но на ум ничего не приходит. У меня в голове звучит только какая-то глупая современная песня, и я ее пою. Мия смотрит на меня широко раскрытыми глазами, даже не мигая, и как раз когда я решаю, что это плохой признак, веки у нее опускаются, как у старых кукол. Лишь грудь вздымается в последних отголосках плача.
– Тебе стало лучше? – спрашиваю я.
Снова меряю ей температуру, но уже чувствую, что она снизилась. 98,5 °Ф.
– Так, замечательно…
Как только я замолкаю, перестав петь или говорить, Мия снова открывает глаза и морщит личико, поэтому я говорю непрерывно. Спрашиваю у нее, кем она собирается стать, когда вырастет, предлагая несколько вариантов.
– Автогонщицей? Астронавткой?
Но это очень опасные профессии, поэтому я настоятельно советую Мии даже не думать об этом. Вместо этого предлагаю ей стать президентом, потому что у президентов море телохранителей.
Мия открывает глазки, и я тоже это чувствую. Слабое дуновение воздуха. Я поворачиваюсь к двери. Проникающий снизу свет разорван темным пятном. Тенью. Я прищуриваюсь, стараясь понять, что это такое, и тут тень двигается, отчего у меня едва не разрывается сердце.
– Кто там?
