Его слова прозвучали как насмешка – по сути дела насмешка и есть. «Шел бы ты, мать твою. Ладно, ставлю, никаких колебаний! – думал я. – У человека за его век много чего приключается, и все предопределено судьбой. Толкать лодку против течения не то что плыть по течению. К тому же, когда дело дошло до такого, не поставь я отпечаток, разве не будет это значить погубить Львенка? Одну женщину уже погубил, второго такого случая быть не может».
В то время я считал, что тетушка занята лишь устроением нашей со Львенком женитьбы и про Ван Дань уже забыла. Тогда я думал, что тетушкой движет милосердие, что она специально тянет время, чтобы дать Ван Дань возможность родить. Но потом я понял, что ее преданность своему делу дошла уже до умопомрачения. Ей доставало не только смелости, но и расчетливости, и все у нее было под контролем. Не стоит сомневаться, что она устроила нашу со Львенком женитьбу со всей искренностью, она в самом деле считала, что подходим друг другу; но то, что она устроила нам широкую свадьбу, выпустила Чэнь Би с дочерью, объявила всем в деревне, что искать Ван Дань больше не нужно, – это все на самом деле было сделано, чтобы напустить завесу спокойствия и усыпить бдительность Ван Дань и тех, кто ее прятал. Тем, что она проделывала, она убивала двух зайцев и ожидала следующей развязки: ее любимая, как дочь, последовательница выходит замуж за племянника, и в конце концов у нее будет приют; и в то же время будет «схвачена и передана в руки судебных властей» Ван Дань, а незаконный ребенок у нее в животе тоже будет уничтожен до того, как выйдет «из котла». Описывать тетушкину работу такими словами и впрямь немного неподобающе, но более точных мне правда не найти.
По старому обычаю утром накануне свадебной церемонии я пришел на могилу матушки, чтобы сжечь бумажные деньги по случаю радостного события. Наверное, это такой способ извещения души матушки о моей свадьбе и приглашение присутствовать на ней. Когда деньги были сожжены, вдруг налетел несильный порыв ветра, который поднял пепел в воздух и закружил перед могилой. Я, конечно, понимаю, что это природное явление и его можно объяснить. Но в душе ощутил ни с чем не сравнимую тревогу. Передо мной возникла дрожащая фигура матушки, в ушах зазвучали ее мудрые, бесхитростные и очень важные слова, и на глаза навернулись слезы. Если матушка еще может говорить, какую оценку она даст этому моему браку?
Ветерок покружил перед ее могилой, неожиданно изменил направление и переместился к поросшей изумрудно-зеленой травой могилке Ван Жэньмэй. В этот момент с ветки персика раздался протяжный крик иволги, заунывный, душераздирающий. В бескрайнем персиковом саду плоды уже созрели. Матушка и Ван Жэньмэй похоронены в персиковом саду нашей семьи. Я сорвал два больших плода с красными вершинками и положил один перед могилой матушки, другой взял в руки, миновал несколько деревьев и подошел к могилке Ван Жэньмэй. Когда я собирался сюда, отец наказал: «Будешь ритуальные деньги жечь, не забудь перед ее могилой сжечь немного».
«Я еще не успел, – проговорил я про себя, – извини, Ван Жэньмэй, но я не могу забыть тебя, не могу забыть все твои многочисленные достоинства. Львенок человек добрый, я уверен, она, конечно, будет хорошо относиться к Яньянь, в противном случае я никак не смогу жить с ней». Я сжег перед ее могилкой немного денег, а еще вдавил в землю на ней одну новую банкноту. Потом положил персик. «Ван Жэньмэй, – бормотал я, – я понимаю, на душе у тебя нерадостно, но я искренне приглашаю тебя вместе с матушкой вернуться в дом и принять участие в моей свадьбе. На столике для жертвоприношений в большой комнате у меня будут четыре свежеиспеченные пампушки, различные закуски, а также шоколадные конфеты с ликером, которые ты сначала приняла за лекарство, а потом к ним пристрастилась. Покойным великая честь, прими же эти подношения!»
Я возвращался по узкой тропинке, по обе стороны разрослась трава по колено, рядом канава с дождевой водой. Вокруг тянулся персиковый сад, на юг – до реки Мошуйхэ, на север – до Цзяохэ. Среди деревьев крестьяне собирали урожай, а поодаль, на широкой дороге, сновали несколько трехколесных тракторов.
Дорогу преградил Ван Гань, он словно вырос из-под земли. В поношенной армейской форме – я сразу вспомнил, что сам в прошлом году подарил ему ее, – коротко пострижен, подбородок начисто выбрит. Такой же тощий, но казался живым, будто и не было его обычного неряшливого и запущенного вида. Это меня немного успокоило, но в душе мира не было.
– Ван Гань… – начал я. – На самом деле…
Он замахал руками и улыбнулся, показав желтоватые зубы:
– Сяо Пао, не надо ничего объяснять, мне все ясно, я понимаю, я желаю вам счастья.
– Дружище… – В замешательстве я потянулся, чтобы пожать ему руку.
Он отступил на шаг:
– Я теперь будто очнулся ото сна. Вся эта любовь – по сути дела, тяжелая болезнь. Я должен от нее оправиться.
