– Очень хорошо, ведь на самом деле вы со Львенком друг другу не подходите, стоит тебе собраться с силами, ты все же сможешь сделать какое-нибудь большое дело, и тогда еще более прекрасная девушка может остановить на тебе выбор.
– Я человек уже никчемный, – сказал Ван Гань. – И пришел извиниться перед тобой. Заметил перед могилой Ван Жэньмэй пепел от горелой бумаги? Это я жег. Потому что из-за моего предательства и Юань Сай попал в тюрьму, и Ван Жэньмэй умерла вместе с ребенком, я – убийца.
– Тебя в этом никак нельзя винить! – воскликнул я.
– Я тоже пытался утешить себя высокими доводами, такими как «доносить о незаконной беременности – гражданский долг» или «ради родной страны можно поступиться родственными отношениями», но это мне спокойствия не принесло, у меня нет такой высокой сознательности, я действовал из своих личных интересов, чтобы снискать расположение Львенка. Поэтому у меня развилась бессонница, стоит закрыть глаза, как вижу Ван Жэньмэй, вздымающую окровавленные руки, чтобы вырвать мне сердце… Боюсь, мне и нескольких дней не прожить…
– Ван Гань, ты слишком много думаешь, ничего ты не сделал не так, брось ты эти суеверия. Человек умирает – и словно пепел разлетелся, дымок развеялся. И даже если у человека остается душа и после смерти, Жэньмэй не станет преследовать тебя, она добрый человек, простой.
– Она действительно добрый человек, и как раз поэтому меня совесть еще больше мучает. Сяо Пао, сочувствовать мне не нужно, тем более не следует меня прощать. Сегодня я здесь поджидал тебя, чтобы попросить об одном деле…
– Говори, дружище…
– Прошу сообщить Львенку, а она пусть передаст твоей тетушке, что в тот день, когда Ван Дань выбралась из колодца, она прямиком направилась ко мне. Ведь она, в конце концов, мне родная сестра, и когда эта кроха с огромным животом умоляет спасти жизнь ей и жизнь ребенка у нее в животе, будь я человек с каменным сердцем, и то растрогался бы. Посадил ее в корзину для навоза, прикрыл соломой, а сверху еще и мешком. Корзину приладил сзади на велосипед и выехал из деревни. На околице встретил Цинь Хэ, его там твоя тетушка выставила в тайный дозор – твоя тетушка поистине не в то время родилась, да и занимается не тем, чем надо, ей бы армии вести на бой с врагом! На кого мне не хотелось бы натыкаться, так это на Цинь Хэ, потому что он прихвостень твоей тетушки, и как я могу продать кого угодно ради Львенка, так и он может выдать любого ради твоей тетушки. И он остановил меня. Мы с ним не раз встречались перед воротами больницы, я никогда с ним и словом не перебросился, но знал, что в душе он держит меня за приятеля, что мы с ним этакие товарищи по несчастью. Когда у кооперативного ресторанчика на него набросились Гаомэнь и Лу Хуахуа, я взял его сторону. Гао, Лу, Цинь, Ван – «Цинь» – это Цинь Хэ, а «Ван» – Ван Гань – сошлась четверка самых известных дурачков во всем Гаоми, зеваки стеной стояли, будто на представлении с дрессированными обезьянами. Ты не представляешь, дружище, когда человек не дурак, но обрел славу дурака, какая это на самом деле большущая свобода! Я спрыгнул с велосипеда и посмотрел прямо в глаза Цинь Хэ. «Ты, верно, свинину на рынок продавать везешь». – «Да, свинину». – «Вообще-то я ничего и не видел». И отпустил меня. Два недоумка – родственные души.
Пожалуйста, скажи Львенку, что я довез сестру до Цзяочжоу, там посадил ее на междугородний автобус, следующий в Яньтай, чтобы в Яньтае она купила билет на пароход в Далянь, а из Даляня села на поезд в Харбин. Как ты знаешь, мать Чэнь Би из Харбина, у нее там родственники. Денег у Ван Дань с собой достаточно, вы знаете, какая она сообразительная и какой Чэнь Би предприимчивый, они давно уже подготовились. Прошло уже тринадцать дней, Ван Дань давно уже прибыла туда, куда должна была прибыть. У твоей тетушки руки длинные, да всего неба не обхватить. Это она в нашей коммуне, в своей вотчине может делать, что ей вздумается, но в других краях это не пройдет. У Ван Дань беременность больше семи месяцев, пока твоя тетушка ее найдет, ребенок уже появится на свет. Так что твоей тетушке лучше отказаться от этой мысли.
– Ну а если это так, зачем тогда сообщать им об этом?
– Это я так действую себе во спасение. И это единственное, что я прошу тебя сделать.
– Хорошо, – сказал я.
Какой же я все-таки слабовольный человек.
Я-то думал, что в нашу со Львенком первую брачную ночь я буду сидеть один перед красной свечой до рассвета, чтобы показать свои чувства к Ван Жэньмэй, чувства раскаяния и тоски, но досидел лишь до двенадцати, а потом мы со Львенком уже заключили друг друга в объятия.
