– Махнула я рукой с досады и ушла, – рассказывала дальше тетушка, – а в душе радуюсь. Но у себя в кабинете села, выпила стакан воды и распереживалась. Этому негодяю Хуангуа остаться без потомства больно хорошо, да вот Ван Сяомэй жалко, что в таком теле понесла худое семя. Я приняла так много детей, что главный вывод сделала следующий: среди добрых людей и худых меньшая часть есть результат воспитания, приобретенного при жизни, а большую часть определяет наследственность. Вы можете критиковать теорию кровного родства, но я на практике знаю, что это верно. Таких худых потомков, как от Хуангуа, хоть в храм определи после рождения, все равно развратным монахом вырастет. Хоть я в душе за Ван Сяомэй и переживаю, но не могу же я идеологическую работу с ней проводить, не могу с такой легкостью снять бремя с этого негодяя Хуангуа. Даже если в мире будет на одного развратного монаха больше. Но в конце концов аборт Ван Сяомэй я сделала.
Об этом меня умоляла она сама. Встала передо мной на колени, ноги обхватила, все штаны мне соплями вперемежку со слезами перепачкала. «Тетушка, – всхлипывала она, – тетушка, я на его удочку попалась, он меня обманул, пусть хоть большой паланкин с восьмеркой носильщиков присылает, не пойду я за него, скота этакого. Тетушка, помоги мне, не хочу я этого худого семени…»
Вот так, – тетушка закурила еще одну сигарету, свирепо затянулась, и густые клубы дыма окутали ее лицо, – я ей все и сделала. Ван Сяомэй была готовой раскрыться розой, а он опорочил ее, она завяла и пала. – Тетушка подняла руку и вытерла слезы с лица. Я поклялась никогда больше не делать такие операции, не могу я уже больше, даже если в животе у нее будет покрытая длинной шерстью обезьяна, тоже не стану. Стоит мне услышать хлюпанье флакона отрицательного давления, как тут же чувствую, будто большая ручища сердце сдавливает, все крепче и крепче, боль такая, что всю потом прошибает, круги плывут перед глазами, с окончанием операции я тоже валюсь на пол без движения…
А-а, верно, старая стала, уклоняюсь в разговоре от темы, столько говорила-говорила, а так и не сказала, почему вышла за мастера Хао. В тот день, когда мне объявили о выходе на пенсию, пятнадцатого числа седьмого месяца, этот ублюдок Хуангуа хотел меня оставить, чтобы я не покидала свой пост и на пенсии, сказал, каждый месяц будет платить по восемьсот юаней. Я ему в морду плюнула. Ублюдок мелкий, хватит бабуле на вас горбатиться. За эти годы восемь юаней из десяти я для здравцентра зарабатывала. Женщины с детьми, приезжавшие на прием в здравцентр со всей округи, все ко мне устремлялись. Если бы бабуля хотела подзаработать, редкий день не получала бы тысячу восемьсот. А ты, Хуангуа, хочешь купить меня за восемьсот юаней в месяц? Да сезонный рабочий не пойдет за такую цену! Большую половину жизни трудилась в поте лица, больше не работаю, хочу отдохнуть, возвращаюсь в родной Гаоми на покой. Именно этим я этого ублюдка Хуангуа и обидела. Вот он два года, извращая закон, и пытался проучить меня. Проучить меня? Бабуля в каких только переделках не побывала! В детстве даже японских дьяволов не страшилась, неужто в семьдесят с лишним переменюсь и испугаюсь тебя, ублюдка мелкого? Да-да, сейчас по главной теме.
Если отвечать на вопрос, почему я вышла за почтенного Хао, тут уж впрямь придется начинать с лягушки. Вечером того дня, когда объявили о моем уходе на пенсию, несколько старых коллег устроили в ресторане банкет. И я в тот вечер напилась. Выпила на самом деле немного, но вино было дрянное. Этот негодный хозяин ресторанчика, сын Се Байчжао – Се Сяоцюэ, один из «бататников» шестьдесят третьего года рождения, вынес бутылку «Улянъе»[93], сказав, что хочет почтительно преподнести мне как старшей. Но водка, мать его, оказалась поддельной, я выпила-то всего половину чайной чашки, а у меня уж и голова закружилась, и перед глазами завертелось. Те, кто пил вместе со мной за одним столом, один за другим повалились кто куда, да и у самого этого Се Сяоцюэ белая пена изо рта пошла и глаза закатились.
