Львенок страшно обиделась, сначала изругала самовольно превышающих рождаемость богачей, а также мужчин и женщин, которые после брака с иностранцами только и делают, что рожают детей. Потом началось самобичевание, сожаление о том, что она тогда вместе с тетушкой проводила суровую политику по ограничению рождаемости, что привело к стольким абортам, что она нарушила законы природы, и вот он, суд небес, сама не может родить. А потом выразила надежду, что я тоже подыщу себе иностранку и произведу на свет кучу маленьких метисов.
– Сяо Пао, я ничуть не ревную, – говорила она. – Ну ни капельки ревности во мне нет, найди себе иностранку, женись на ней, и рожайте себе, сколько сможете, а родите – передавайте мне, я помогу вам их вырастить. – При этих словах она была уже вся в слезах, дыхание участилось, большая грудь вздымалась, столько в ней материнской любви, которой не на что было излиться. Я даже ничуть не сомневался: дай ей ребенка, из грудей тут же брызнет молоко.
Вот при таких обстоятельствах я и вставил в проигрыватель компакт-диск Ван Ганя.
Наверное, для чужаков это и режет слух, а для нас под слезные мелодии мяоцян[89] перед глазами разворачивалась жизнь тетушки и мастера-ваятеля Хао.
Должен честно признаться, вслух я свое отношение к браку тетушки и мастера Хао не выражал, но в глубине души был против. Отец, старшие братья и невестки разделяли мою точку зрения. Нам казалось, что тетушка и мастер Хао не пара. Мы с малых лет ждали, когда тетушка выйдет замуж, и пережитое ею с Ван Сяоти мы воспринимали сначала с огромной гордостью, а в конечном счете с ничем не сравнимой скорбью. То, что было потом с Ян Линем, совсем не как с Ван Сяоти и не подходило нашим идеализированным представлениям. Но Ян был большой чиновник, считай, куда ни шло. Даже выйди она за сохнувшего по ней Цинь Хэ, и то, по сравнению с этим мастером Хао… Мы уже были уверены, что тетушка приготовилась жить одна до старости, даже обсуждали, кто будет тогда заботиться о ней и провожать в последний путь, а она вдруг возьми да выйди за мастера Хао. Мы со Львенком тогда жили в Пекине и, узнав об этой новости, поначалу были ошарашены, потом посчитали это вздором и в конце концов расстроились.
Программа эта называлась «Лунные куклы», и имелось в виду, что рассказ в ней пойдет об искусном ваятеле мастере Хао, но на самом деле главным персонажем была тетушка. Начиная со встречи журналистов во дворе и кончая показом во всех деталях рабочего места мастера Хао и склада, где хранились его глиняные куклы, она везде была в центре кадра. Тетушка все время пребывала в движении, живо и образно обо всем рассказывала, а этот мастер Хао спокойно сидел за верстаком с блуждающим взглядом и ничего не выражающим лицом, словно дремлющий старый жеребец. Неужели все мастера ваяния, достигнув определенных высот, превращаются в подобие дремлющих старых кляч? Слава о мастере Хао гремела, но если вспомнить, за всю жизнь я видел его всего пару раз, не больше. Я видел его впервые через много лет, да и то на телеэкране, с тех пор как встретил его в темноте в тот вечер, когда мы отмечали «набор в авиацию» моего племянника Сянцюня. Весь седой, но лицо румяное, безмятежное, во многом чувствуется, что человек незаурядный, то что называется, «манеры бессмертного и облик даоса». После этой программы я, сам того не ожидая, понял, почему тетушка вышла за него.
Тетушка закурила, глубоко затянулась и чуть ли не уныло произнесла:
– Брак штука такая, это уж как на небесах назначено. Я вам, молодым людям, это говорю не для того, чтобы пропагандировать идеализм – раньше я была завзятым материалистом, – но в таких вещах, как брак, не верить в судьбу невозможно. Ну хоть его спросите. – И тетушка указала в сторону сидевшего прямо, как глиняный божок, мастера Хао. – Он ведь и во сне не мог представить, что женится на мне.
– Тысяча девятьсот девяносто седьмой год, мне шестьдесят, – рассказывает она, – начальство отпускает меня на пенсию. Я, конечно, ни на какую пенсию не собиралась, но и так уходила на пять лет позже других, так что возразить было нечего. Заведующий здравцентром – вы его знаете, этого скота, добра не помнящего, сынка высокопоставленного «желтопузого» из Хэсицунь, подлеца этого по прозванию Хуангуа – Огурец, ведь подумать только, я тогда и его, ублюдка, из живота матери вытаскивала – в медучилище два с половиной дня только и проучился. Выслушивает больного, так где сердце, где легкие не определит, укол делает, так вену не найдет, пульс проверяет, так не знает даже трех основных точек биения, и вот такой полудурок стал-таки заведующим здравцентром! В тот год, когда он пошел в медучилище, я все же пришла к начальнику отдела здравоохранения Шэню и рассказала ему что и как. Но этот негодяй из тех, что «получив власть, с людьми не знаются». Ни на что не способен, только в двух вещах силен: первое – угощать, дарить подарки и подхалимничать, а второе – соблазнять взрослых девушек.
Тут тетушка стала бить себя в грудь и топать ногами от горя и ярости:
