– Нет, я не Гамлет, я другой, – сказал Ковригин. – Успокойся. И отец у меня был всего лишь корректор. Но он мальчишкой провел здесь два года в эвакуации.
– Как интересно! – восхитилась Свиридова. – Ты мне никогда не рассказывал.
– А зачем? – спросил Ковригин.
Так… Освободиться, понял Ковригин, от опеки Натальи Борисовны и от соблюдений навязанного ему кавалерства хотя бы на час ему не суждено. А слова (явно для публики): «Ты мне никогда не рассказывал…» вообще переводили их отношения в некое протяжённодоверительное состояние двух творческих натур.
– Спасибо скажи, что я отбила претензии этого кучерявого нахала! – сказала Свиридова. – А ты от меня бегаешь!
Слышали все. В Рыцарских залах акустика устроением сводов и глиняными колосниками, вмещёнными в камнях, выходила отменная.
– Коли бы я не подтвердила, – не могла успокоиться Свиридова, – тут бы и гулял негодяй Блинов, а ты меня не уважаешь! Конечно, я стара, а ты заслужил молоденьких!
– Шутить изволишь, Наталья Борисовна, – заявил Ковригин, – я твой единственный рыцарь и от любых ущербов тебя уберегу!
«Идиотизм какой-то! – подумал Ковригин. – Какую чушь я несу! Как бы сбежать-то от неё? Сбегу как-нибудь… Сбегу…»
Сейчас же в Ковригина выстрелили.
Из арбалета ли, уместного в Рыцарском зале? Или дротик в него метнули? Или кто-то трубочкой из борщевика выпалил в него ягодами бузины?
Ковригин обернулся.
Стреляли глаза. Они сейчас же исчезли, спрятавшись за чьими-то спинами или лицами. Красного бархата вблизи пропавших глаз Ковригин не обнаружил.
Вот куда следовало бежать из-под опеки блистательной дамы. Не околдовывали ли его в Рыцарском зале? Не околдовывали, а уже околдовали. И не здесь, и не сегодня, а четыре века назад.
– Ну вот, уважаемый Александр Андреевич, я рассчитываю на десять минут общения, обещанных мне, – Ковригина под руку взял господин Острецов.
Ковригин терпеть не мог прикосновений неблизких к нему людей, особенно мужиков, и, чтобы, соблюдя учтивость, высвободить руку, поинтересовался, можно ли курить в охраняемом государством замке.
– Конечно, конечно! – сказал Острецов и как бы пошутил: – Пожарные разрешают. Раньше здесь табак нюхали, но это – когда? Вот и я достану трубку.
«Я так и предполагал, – подумал Ковригин, – что он благородит с трубкой. Хуже было бы, если бы он вдавливал в ноздри травку…»
– Александр Андреевич, вы оглядели усадьбу и даже спустились к Реке, мне было бы чрезвычайно интересно узнать о ваших наблюдениях. Я предлагаю вам пройти на южный гагаринский балкон, ну да, ну да, я знаю, он был срисован архитектором с балкона князя на Тверской…
Курили на балконе. Ковригин курил, а Острецов покуривал. Смотрели на Реку.
Близость Большой Реки волновала Ковригина. Пахло влагами океана, сыростью водорослей и просмолённостью лодок. Плескались крупные рыбы. Буксир тащил баржи навстречу белому трёхпалубному теплоходу, скорее всего, гэдээровских верфей, тридцатилетней, а может, и сорокалетней давности, позже речной флот у нас не пополняли.
– Отец не раз вспоминал о реке. И во мне возбудилось мечтание иметь дом на берегу моря, хотя бы северного, – сказал Ковригин. – Или вот у такой реки.
– И у меня, у меня тоже! – обрадовался Острецов. – И чтобы запахи доносились корабельной смолы. И чтобы проплывали мимо колёсные пароходы, поднимая плицами водяные брызги…
– Но теперь-то у вас всё это есть, – сказал Ковригин. – Не хватает разве колёсных пароходов.
– Будут! Будут и колёсные пароходы! – воодушевился Острецов. – Речной туризм может приносить прибыли не менее отрадные, нежели прокаты блокбастеров. Но для этого надо строить корабли с забавами и комфортами. И построим. Впрочем, всё это баловство…
Отчего-то Острецов вдруг опечалился.
Загудел теплоход.
– К поселковой пристани подходит, – вяло сообщил Острецов. – Хотя и прежние хозяева, заводчики и купцы, а потом светские люди при шпагах и в париках, при том, что воротили миллионными делами – лес, пароходства, камские и волжские, металлы, поделочные и драгоценные, тоже были баловниками. Вы оглядели усадьбу и наверняка поняли, что почти все сооружения здесь декоративные, игровые. Стены будто бы от Тобольского кремля, но раза в четыре мельче их, ни для каких сражений не предназначены, откуда здесь могли появиться супостаты? Пушки стояли лишь для приветствий званых гостей. Ради этого и палили в пустоту. А велеть пристать к берегу не имели полномочий. Хотя и были случаи, когда пытались повелеть. По пьяни… Называли свой усадебный дом замком, блажь, конечно… И устройство северного фасада и двора на манер Блуа – тоже блажь… Ушло на это лет восемьдесят…
– Отец мой называл дом именно замком, – сказал Ковригин. – С двумя приятелями облазил его, и его подвалы, и его чердаки, и потайные ходы, и какие-то люки в башнях, и будто бы подземельями сумел выйти к Реке… Он хорошо чертил и набрасывал для меня на бумаге маршруты своих приключений…
Острецов, ощутил Ковригин, напрягся, в его сторону не смотрел, левая рука его вцепилась в парапетный камень балкона, а трубка задёргалась в пальцах правой руки.
