– Где размещались во дворце эвакуированные? – услышал Ковригин. – Это ведь были именно не беженцы, беженцев из Польши и местечек Белоруссии размещали в посёлке, а организованные эвакуированные, семьи московских ответработников, их привезли сюда на пароходе, с запасами продуктов, не голодали они не только из-за урожаев турищевской Оранжереи…
– Расселили нас по всем комнатам и коридорам речной части дома отдыха. В Башнях же люди жили какие-то особенные, и больше – мужчины, что в ту пору вызывало недоумение, их вроде бы чему-то учили. Нас же, то есть, извините, заговорился, отца с бабушкой поселили сначала в большом зале, там были ряды коек и при каждой койке – тумбочка. Говорили, что там когда-то был крепостной театр, не хуже Останкинского или там Юсуповского в Архангельском…
– Эко хватили! – сказал Острецов. – Сравнили с театром Гонзаго! Нет, здешний был поскромнее…
– Тогда-то там и вовсе никакого театра не было, – продолжил Ковригин. – Перед войной здесь кормила гостей столовая дома отдыха.
– С хорошими поварами, – кивнул Острецов.
– И что же там будет теперь? – спросил Ковригин. – Казино, ресторан или всё же театр? И если театр, то каким он станет? Крепостным или общедоступным?
Острецов взглянул на него резко, но вроде бы лишь с укоризной – экий вы, Ковригин, бестактный и приставучий господин, да и какое вам дело до моих забот или блажей. Но глаза его были сердитые, если не злые.
– Уж господа актёры, хозяева жизни, – сказал Острецов, – сами решат, какой театр им выгоднее – крепостной или общедоступный.
– Можно будет играть и на временной сцене, и с участием московских антрепризёров, – не мог успокоиться Ковригин.
– Вы назойливы, – на этот раз Острецов был мягок. – Конечно, нынешний день оглушил вас… Вы парите в закулисьях, а я бы посоветовал вам быть осмотрительнее и благоразумнее…
«А не скинуть ли мне этого советчика с балкона? И сейчас же?» – явилось Ковригину.
– Вы лучше расскажите, – предложил Острецов, – как пошла жизнь вашего отца с бабушкой по возвращении в замок из поселковых светёлок с морозными узорами на стёклах.
– Многие семьи были отправлены в Караганду, – сказал Ковригин. – В места, уж совсем будто бы недоступные врагу. Возможно, мужчины этих семей уже тогда были на подозрении. Потом, после войны, некоторые из них были посажены, расстреляны, а один из них даже и повешен, тот – довоенный любимец Сталина, стал правой рукой Власова. Сын этого Шеленкова, Юрка, был старшим приятелем отца, он-то и затевал все приключения в замке. В Москву он уже не вернулся. А отцу с бабушкой, как и нескольким другим семьям, определили местом проживания дворцовую церковь.
– Интересно! Интересно! – вновь оживился Острецов. – Её-то будем восстанавливать в первую очередь. А не сделал ли какие открытия в ней ваш любознательный отец?
– Пожалуй, что и открыл нечто, – задумался Ковригин. – Но говорил: «Надо ещё проверить…» И ещё говорил о версии своего приятеля Шеленкова, тот куда-то пролазил. Но в разговорах со мной об этой версии умалчивал. Шеленков же, увы…
– Печально, – покачал головой Острецов. – Но интересно. А не ездил ли ваш отец, уже взрослым, в Журино?
– Не раз собирался. Но всё как-то не выходило.
– Вы всё знаете о его поездках?
– Пожалуй, не всё… Была у меня пора после студенчества, газетная горячка, любови, мотания по стране, гусарское молодечество, когда я месяцами не общался со стариками. О чём теперь, конечно, сожалею. Отец мог в ту пору съездить в Журино… Мог…
– С потребностью: «Надо ещё проверить…»?
– Вряд ли, – сказал Ковригин, – просто тянуло в страну детства. Но коли и вправду съездил, мог разочароваться и расстроиться. А потому и мне не стал ничего рассказывать… На тетради же его я наткнулся недавно. Взял с собой лишь одну тетрадку. И ту лишь пролистал…
– А остальные тетради где? – спросил Острецов, причём трубка в его руке опять стала дёргаться.
– В Москве, – сказал Ковригин. – То есть не совсем в Москве. А у сестры на даче.
– «Ага! У сестры на даче! – выругал себя Ковригин. – Ещё и сестру в приключение втягиваешь! А оно может оказаться и опасным».
Острецов молчал. Глаза закрыл. Будто придремал.
«А ведь он не хочет отпускать меня, – подумал Ковригин. – Или что-то ещё желает выведать. Или, напротив, у него есть потребность выговориться человеку случайному, заезжему на пару дней из Москвы. Но меня-то волнует то, что происходит в Рыцарском зале. А я торчу здесь…»
– Да, кстати, Мстислав Фёдорович, – будто бы спохватился Ковригин. – Летом сорок второго воды в каскадных бассейнах не было. Замечательные места для игр. Отец вспоминал, как грелись рядом с ними на бетонных полах зелёные ящерицы и зелёные же лягушки…
– О зелёных ящерках – не знаю. Не видел, – сказал Острецов. – А зелёным лягушкам, как и виноградным улиткам, – разъяснение в франкоманских увлечениях Турищевых. Бетоном, кстати, замазали мрамор, нынче очищенный.
