Конечно, «западным» людям также бывает свойственно нежелание пользоваться какими-то привилегиями, но мотивировка обычно бывает несколько иной: человек отвергает не столько незаслуженные, сколько незаконные привилегии.
Требование справедливости можно связать с пресловутым «русским максимализмом». В отличие от честности, которая принадлежит «минималистской этике», справедливость может быть отнесена к «перфекционистской этике». «Быть честным» означает просто «не жульничать, не обманывать». Быть справедливом – значит быть в состоянии осуществить справедливый суд, т. е. взвесить все обстоятельства дела, все детали и «воздать каждому по делам его». Кто на земле способен на это? Можно было бы сказать, что быть справедливым может только Бог. Но называя Бога справедливом, говорящий присваивал бы себе полномочия судьи по отношению к Богу, как бы допуская и возможность несправедливости Бога, а это, разумеется для религиозного дискурса немыслимо (как писал ап. Павел, «изделие ли скажет сделавшему (его): “зачем ты меня так сделал?”»). Совсем другое дело – в быту жаловаться на несправедливую судьбу или, наоборот, говорить, что судьба обошлась с ним справедливо. Ориентация на едва ли достижимый идеал в сочетании с изначально присущим справедливости релятивизмом еще больше усиливает демагогический потенциал этого слова. Поэтому для многих людей советского времени характерно настороженное отношение к справедливости, которая, как и многие другие концепты, подверглась идеологическому искажению.
<p>Аксиология <emphasis>справедливости</emphasis></p>Вопрос об аксиологии справедливости, о ее месте среди других нравственных ценностей очень сложен.
Поскольку справедливость предполагает скрупулезный учет различных обстоятельств дела и несовместима с широтой души, она может восприниматься как ценность низшего уровня. Человек, добивающийся справедливости, может оцениваться либо как бездушный, либо как мелкий.
Относительно низкий аксиологический статус справедливости можно связать и с тем, что эта характеристика не относится к суду последней инстанции. Оценить решение арбитра как справедливое может только суд более высокой инстанции. В свое время В. Ходасевич написал:
Кто прав последней правотой, / За справедливостью пустой / Тому невместно волочиться.
В этих строчках под пустой справедливостью понимается людское признание, деньги, заслуженная слава. Над этими суетными ценностями стоит последняя правота, которую художник ощущает за собою.
Часто высказывается представление, в соответствии с которым гораздо выше справедливости в системе этических ценностей стоят доброта и милосердие. Ср. следующий диалог:
– Что может быть важнее справедливости? – Важнее справедливости? Хотя бы – милость к падшим. [Сергей Довлатов. Соло на ундервуде]
Желание справедливости при таком подходе (вообще характерном для Сергея Довлатова) воспринимается если и не как зло, то, по крайней мере, как нечто несовместимое с подлинным добром. Процитируем в этой связи Александра Гениса (статья «Довлатов и окрестности», напечатанная в журнале «Новый мир», 1998, № 7):
Дело не в том, что в мире нет виноватых, дело в том, чтобы их не судить. <.> / Если Иешуа у Булгакова – абсолютное добро, то что олицетворяет Воланд? Абсолютное зло? Нет, всего лишь справедливость.
Сходная мысль выражена в интервью, которое о. Александр Борисов дал газете «Аргументы и факты» (2001, № 1):
Для любого человека характерно стремление к справедливости. А справедливость очень редко оказывается добром. Чаще – злом. Евангелие против всякой справедливости. Оно – за милосердие.
Это представление об иерархии нравственных ценностей отражено, например, в следующем высказывании, в котором частица даже возможна постольку, поскольку справедливость понимается автором как нечто заведомо менее важное по сравнению с милосердием:
Милосердия или даже простой справедливости новый нарком не знал.
[Юрий Домбровский]
