Как любой фронтовик, Доминик боялся смерти, но, будучи хорошим солдатом, он сдерживал свой страх и использовал его в бою как оружие. Эйр поражал меня своим хладнокровием и обычно осторожностью и осмотрительностью, но время от времени его охватывали приступы дикого, бесшабашного веселья, производившие на нас тяжелое впечатление. Однако благодаря сочетанию подобных черт характера мой друг оказался прекрасным командиром: он тщательно планировал любую операцию, а потом реализовывал свои идеи с маниакальным безрассудством. В то время немногие из нас знали о написанных им книгах: он никогда не упоминал о них. Единственное, что выдавало в нем писателя,- странная отрешенность, словно временами его дух бродил за тысячи миль отсюда, в какой-то своей пустыне. Но Доминик оставался вежлив и скромен до самоуничижения.
Именно эта отрешенность вместе со вспышками беспричинного веселья и железной волей, чувствовавшейся в нем, завоевывала уважение его подчиненных.
Некоторое время спустя мы с ним были переведены в группу быстрого реагирования. Здесь мой друг в своей стихии - носился по округе на бронированной машине, больше не отягощенный командными обязанностями. Однако после чрезвычайно успешной атаки на аэродром, расположенный в немецком тылу, в восьмидесяти милях от линии фронта, парни Роммеля загнали в мешок немногих из нас, оставшихся в живых.
Совсем недолго мы находились в немецком госпитале, затем оказались в лагере для военнопленных. Доминик не принадлежал к людям, одержимым идеей побега. "Теперь я смогу спокойно заняться своей работой",- заявил он мне. И с тех пор его часто замечали царапающим что-то на первом попавшемся клочке бумаги. Эйр неплохо приспособился к тягостной лагерной жизни, но по ночам его мучили кошмары, и я однажды услышал, как он снова и снова бормотал во сне имя, похожее на "Гарри". На следующее утро, пристав к нему с расспросами, я получил такой жесткий отпор, что задумался, не обнаружил ли я, случайно, его постыдную гомосексуальную связь.
Затем меня перевели в другой концлагерь, и я повстречался с Домиником лишь после окончания войны. К тому времени я стал работать в адвокатской конторе своего отца. Я совершенно случайно столкнулся с Домиником в клубе, где он появился в качестве гостя одного из членов, поскольку мой друг никогда не участвовал в объединенных попойках Восьмой армии. Выглядел он прекрасно. Выражение внутреннего покоя, взгляда в себя, присущее, по словам очевидцев, бывшим военнопленным и отгораживающее его от других невидимым барьером, у него было неотделимо от отстраненной наблюдательности писателя.
Узнав, что я работаю в юридической фирме, он попросил меня поучаствовать в грозившей ему судебной тяжбе. Мы выиграли дело, и несколько месяцев спустя Доминик назначил меня своим душеприказчиком. К тому времени его матушка уже умерла, других близких родственников у него не осталось. Если не считать небольших посмертных подарков, в завещании его собственность была поделена между одним римско-католическим благотворительным учреждением и фондом поддержки нуждающихся писателей.
Я был уверен, что Доминик обязательно женится и завещание будет изменено. Он был привлекательным мужчиной, окруженным атмосферой загадочности, которая так притягательна для женщин. Мне было известно о нескольких любовных связях Доминика, но он так и не женился. Его любовницы (с одной из которых я был хорошо знаком) были красивыми энергичными светскими дамами, так и не сумевшими тем не менее заманить возлюбленного к алтарю.
Я никогда не был близким другом Доминика. Один из наших общих приятелей назвал Эйра человеком, преследуемым призраками. Признаюсь, я никогда не замечал подобного - если не считать героев книги, преследующих каждого писателя во время творческого процесса. Однажды я спросил его, что привело его в Католическую церковь. Он ответил что-то о священнике, с которым он встретился перед войной и которого очень уважал. Как он согласовывал свои любовные интрижки с требованиями религии, ведомо лишь ему самому и его исповеднику. Однако во время наших доверительных бесед он ни разу не проговорился о своей поездке в Ирландию в 1939 году.
Все это подводит меня ко второй проблеме. Впервые прочитав рукопись, я, естественно, провел расследование в Западной Ирландии. Я не нашел там маленького городка под названием Шарлоттестаун - как большинство профессиональных писателей, Доминик опасался обвинений в клевете. Но в той местности, которая описана в романе (в ней узнается северо-запад графства Клэр, хотя Доминик изменил большинство географических названий), не обнаруживается никаких очевидных доказательств существования изображенных в книги людей. Мистер Эйр наверняка не упоминал имен реальных людей, да и в любом случае такой шокирующий скандал, в котором замешан приходской священник, непременно был бы замят властями. Но в газетах того времени мы не находим сенсационных статей о жестоком убийстве или о политическом процессе с участием жителей графства Клэр.
