Добро — зло, подумал он. Католики — протестанты. Ему было все равно. Он не мог ни о чем думать, кроме реактора. Наконец-то появилась техника, которая может его спасти, техника, которая вывела в космос и позволила опуститься на морское дно, которая подчинила им саму суть материи, они даже научились расщеплять неделимый атом… Техника, против которой бессильны любые проклятия и заклинания. Они пересаживают сердца и торгуют человеческими органами, они подсаживают человеку свиные почки… это поначалу пугало его до обморока, но потом он и в этом увидел надежду: если человек может сделаться бессмертным, значит, он может и помочь мне умереть.
— Ты меня слушаешь, Рубашов? — спрашивает Фануэла. — Завтра ты пойдешь с ним на условленное место на Фаллз-роуд. Там тебя встретит их руководитель, это женщина, ее зовут Лилит. Ты приставишь этой свинье револьвер к виску и отпустишь, только когда убедишься, что наш человек в безопасности. Потом ты свободен и можешь ехать в Англию выполнять свой долг.
Летом на рубеже шестидесятых и семидесятых годов каждую ночь ему снились атомные станции. Ему чудилось, что он идет по извилистым длинным коридорам с бегущими по потолку, словно яркие змеи, электрическими кабелями, через загадочные лабиринты, где его поджидают бесчисленные сюрпризы… словно в доме призраков в Луна-парке. За каждым поворотом. Как-то раз он увидел светящуюся физиономию, бесовскую рожу, она выглянула из-за угла и тотчас пропала. В другой раз это был черный кот, свалившийся из люка в потолке. Был случай, когда пол разверзся перед ним, и он долго стоял и смотрел в бесконечный провал, ведущий к самому центру земли, и там, внизу, кипела и плавилась плазма. Коридоры уводили его все дальше, через большие ярко освещенные залы. В одном из них висело зеркало, но, когда он остановился перед ним, отражения своего не увидел. В другом зале стоял алтарь с изображением Мадонны, но, когда он подошел к нему, Мадонна начала плакать кровью и умолять его голосом Фануэлы:
— Уничтожь меня… Обрати меня в плазму…
В третьем зале была своего рода теплица. Прямо из пола росли окаменевшие деревья, ветви их гнулись под тяжестью черных сморщенных плодов. Он открывает дверь и попадает в зал пульта управления станцией… а в кресле, в пылающем кресле перед бесконечными рядами приборов сидит их пленник… он, загадочно улыбаясь, трет щеки спичечным коробком, а из коробка слышится басовитое гудение шмеля.
Он беззвучно проскальзывает мимо, проходит шлюз и спускается по спиральной лестнице. Теперь он под реактором, под гигантским цилиндрическим реактором, в темном каньоне стали и графитовых стержней… сверху доносится скрип открываемой крышки, из своего укрытия он видит, как несколько человек в защитных костюмах меняют топливные стержни.
Он открывает сумку и достает бомбу. Четыре последовательно соединенных заряда. Липкой лентой закрепляет их в четырех местах. На стене, замечает он, висят часы. Циферблат представляет из себя череп, а стрелки — детские ребра. Все готово. Он закрывает глаза. Скоро, думает он, теперь уже скоро.
Утром жизнь на Фаллз-роуд, казалось, начала возвращаться в обычную колею.
Дворники выметали осколки стекла. Бульдозеры растаскивали баррикады. Открылись продовольственные магазины и детский сад. У забора из металлической сетки стояла старая женщина в головном платке и юбке. — Это Лилит, — сказала Фануэла, — командир ячейки. Ты пойдешь с пленным к ней. Но близко не подходи, сначала защелкни его наручники на заборе. Скажи ей, что мы выкинем ключи из окна, когда наш человек будет в безопасности. И чемоданчик тоже закрепи на заборе. Деньги. Эти свиньи требуют еще и денег.
О’Даерти поставил на пол чемодан — обычный кожаный чемоданчик, обмотанный изолентой.
— Когда покончишь с этим, получишь билет в Англию, документы и бомбу. А потом можешь умирать, Рубашов, если ты так настаиваешь. Умрешь за истинную веру.
