Да, вероятно, я спал, ел, что подавали, и при необходимости связно отвечал своим домочадцам. Но никогда я, окруженный тишиной и покоем, благодаря безмолвной, бдительной и неустанной заботе, не замечал размеренного течения повседневной жизни. Сейчас мне казалось, что я сижу за столом среди груды обломков отчаянной схватки, продолжавшейся уже много дней и ночей напролет. Такое впечатление сложилось из-за ужасной усталости, которую внезапное вторжение заставило меня ощутить – разум постигло страшное разочарование от осознания тщетности непосильной задачи, тело охватило изнеможение, несравнимое с усталостью от привычной нормы тяжелого физического труда. Моя спина помнит вес мешков с пшеницей, когда под палубными балками приходилось сгибаться чуть не в три погибели, и так с шести утра и до шести вечера (с полуторачасовым перерывом на обед), так что мне ли не знать.
Впрочем, буквы-то я люблю. Я завидую их благородству и забочусь об их достойной службе и благообразии. Я, скорее всего, был единственным писателем, которого эта опрятная леди когда-либо заставала за работой. И это настолько выбило меня из колеи, что я был не в состоянии вспомнить, когда и во что я последний раз переодевался. Главное, безусловно, было на мне. К счастью, в доме была пара серо-голубых внимательных глаз, которые за этим присматривали. Но все же я чувствовал себя как чумазый костагуанский оборванец после уличной стычки, взъерошенный и растрепанный с головы до ног. Я еще и моргал на нее, как дурак. Все это легло тенью на честь моих букв и выполняемый ими священный долг. Едва различимая сквозь пыль, поднятую в момент краха моей вселенной, добрая леди мельком оглядела комнату с некоторым любопытством. Она улыбалась. Чему, черт возьми, она улыбалась? Затем небрежно заметила:
«Боюсь, я вас побеспокоила».
«Нет, вовсе нет».
Она приняла мой ответ за чистую монету. Строго говоря, это действительно была правда. Побеспокоила – куда там! Она лишила меня по меньшей мере двадцати жизней, каждая из которых была бесконечно более яркой и подлинной, чем ее существование, поскольку люди эти были движимы страстями, находились во власти убеждений и были участниками великих свершений – плоть от плоти моей рожденные в напряженном обдумывании замысла.
Она некоторое время помолчала и, еще раз окинув взглядом обломки отчаянной схватки, произнесла:
«Так вот как вы здесь сидите и пишите свой – свою…»
«Я… Что? Ах, да. Сижу здесь целыми днями».
«Какая прелесть. Просто очаровательно».
В эту минуту меня, человека уже не слишком молодого, едва не хватил удар. К счастью, она оставила на крыльце своего пса, а собака моего сынишки, которая тем временем где-то вдали патрулировала поле, учуяла его издалека. Она примчалась стремглав, словно пушечное ядро, и от разразившейся в один миг драки поднялся такой гвалт, что апоплексический удар сам испугался меня хватать. Мы поспешили на двор и разняли задир. Затем я сказал юной леди, где она может найти мою жену – за домом, в тени деревьев. Она кивнула и ушла со своим псом, оставив меня глубоко потрясенным смертью и опустошением, которые она учинила с такой беззаботной легкостью, и с эхом этого ее снисходительного «очаровательно», которое все еще звенело у меня в ушах.
