Тем не менее, следуя этикету, я проводил ее до ворот. Конечно, я хотел был вежливым (можно ли быть грубым с дамой из-за каких-то двадцати романных судеб?), но прежде всего я опасался, как бы пес генеральской дочки – и тут я попробую изъясниться, следуя надежному методу Оллендорфа, – снова (encore) не сцепился с преданной собакой моего сынишки (mon petit garçon). Боялся ли я, что генеральский пес одержит верх (vaincre) над собакой моего ребенка? Нет, не боялся… Но хватит с меня Оллендорфа с его методом. Ведь если говорить об этой леди, упомянутый метод вполне уместен и, пожалуй, даже необходим, то к собаке, ее происхождению, истории и характеру он был абсолютно неприменим. Эту собаку малыш получил в подарок от человека, который пользовался словом совсем не так, как Оллендорф. Это был человек почти по-детски импульсивный в порывах самобытной гениальности, наиболее цельный среди литературных импрессионистов, писатель, в котором дар чистого восприятия и точного выражения сочетался с тонкой искренностью и твердыми, пусть и не до конца осознанными, убеждениями. Его творчество, боюсь, не получило того признания, которого заслуживает его неподдельное вдохновение. Я имею в виду покойного Стивена Крейна [20], автора «Красного знака доблести». В последнее десятилетие прошлого века этому плоду воображения досталась своя минута славы. Были и другие книги. Но не много. Ему не хватило времени. Пусть неохотно и свысока, мир все же признал его уникальный и совершенный талант. Сложно сожалеть о его ранней кончине. Подобно своему герою из «Шлюпки в открытом море» [21], Крейн представлялся одним из тех, кому судьба редко дает возможность благополучно вернуться на берег после изнурительной работы на веслах. Признаюсь, я испытываю неизменную привязанность к этому энергичному, легкому, хрупкому, яркому, живому и неукорененному человеку. Я приглянулся ему еще до нашей встречи по одной-двум страницам текста. И мне приятно думать, что даже после нашего знакомства ему нравилось со мной общаться. Бывало, он замечал мне со всей серьезностью и даже несколько сурово: «У мальчика должна быть собака». Подозреваю, его ужасало мое пренебрежение родительскими обязанностями.
В конце концов он и подарил собаку. Однажды, после того, как он битый час самозабвенно играл, ползая с ребенком по ковру, он поднял голову и уверенно заявил: «Я научу мальчишку ездить верхом». Этому не суждено было случиться. На это ему не было отпущено времени.
А собака – вот она, старый уже пес. Коренастый, на кривых коротких лапах, с черной головой на белом туловище и уморительным черным же пятном на противоположной от головы стороне, выходя на улицу, он вызывает улыбки скорее добрые, нежели саркастические. Его гротескная и обаятельная внешность соответствует обычно смиренному нраву, однако в присутствии других собак он становился неожиданно драчлив. Лежа у камина с высоко поднятой головой, устремив взгляд на пляшущие по стенам комнаты тени, он принимает удивительно благородную позу, отображающую глубокое спокойствие его непорочной жизни. Он вырастил одного ребенка и, когда тот пошел в школу, стал присматривать за вторым так же преданно и добросовестно, но с несколько нарочитой важностью, говорящей о накопленном опыте и мудрости, а также, боюсь, о ревматизме. С утренней ванны и до вечерней церемонии укладывания ты ухаживаешь за усыновленным тобой маленьким двуногим существом и в исполнении этой службы сам пользуешься всем возможным уважением и бесконечным вниманием всех домочадцев – почти как я, только ты больше этого заслуживаешь.
«Очаровательно», – сказала бы генеральская дочь.
Вот так-то, старина! Она никогда не слышала, как ты визжишь от резкой боли (бедное левое ухо!) и при этом с невероятным самообладанием сохраняешь полную неподвижность, страшась опрокинуть маленькое двуногое существо. Она никогда не видела твоей смиренной улыбки в момент, когда это маленькое двуногое существо в ответ на строгий вопрос: «Что ты вытворяешь с собакой?» – таращит глаза и с невинным видом произносит: «Ничего, мамочка. Я только ласкаю!»
Генеральская дочь не знает скрытых мотивов добровольно возложенной на себя миссии, не знает она и боли, что может таиться даже в самой награде за твердое самообладание. Но мы-то с тобой прожили вместе столько лет. Вместе и постарели; и хотя наша работа еще не завершена, иногда можно позволить себе, сидя у камелька, уйти в себя: поразмышлять об искусстве воспитания детей и о том, как это «очаровательно» – писать рассказы, где столько жизней появляются и исчезают ценой той одной, что неумолимо уносится прочь.
