Отчего же эта уверенность в безопасности была тяжелее бремени страха, и почему начавшийся день упрямо представлялся последним – как сегодня, у которого нет завтра? Ведь ничего не изменилось, никто ничего не узнает; и все пойдет своим чередом, как раньше, – голод будет нагуливаться, благословляться и с наслаждением утоляться каждый день; благородный стимул неутолимых амбиций. Все – все радости жизни. Все – кроме нематериальной и драгоценной несомненности – несомненности любви и веры. Сейчас он верил, что ее тень нависала над ним всегда, сколько он себя помнит; ее невидимое присутствие определяло его жизнь. А сейчас, когда эта тень снова появилась и исчезла, он не мог погасить в себе страстное желание разгадать ее сущность. Это была наивная мечта: она владела им, подобно земным устремлениям, без которых невозможно существование, но в отличие от них была совершенно неукротима. Это была утонченная тирания, самовластие идеи, лишенной соперников, идеи одинокой, безутешной и опасной. Он медленно поднялся по лестнице. Никто не должен знать. Дни пойдут своей чередой, и пойдут далеко – очень далеко. С идеей не совладать, но можно управлять деньгами, людьми – всем миром! Величие открывшихся перед ним перспектив потрясло его; необузданный инстинкт коммерсанта вопил, что только недоступное достойно обладания. Он приостановился на ступенях. В холле уже погасили свет, и только маленький желтый огонек порхал туда-сюда. Внезапный приступ презрения к себе привел его в чувство. Он пошел дальше, но у дверей их спальни, уже занеся руку, остановился. Рука опустилась. «Подожду, пока она пройдет», – подумал он и укрылся в складках портьеры.
Он видел, как она поднималась – ровно и безостановочно, подобно сосуду из колодца. При каждом шаге бледное пламя свечи колебалось перед усталым молодым лицом, и темнота холла, казалось, цеплялась за черные полы ее юбки, следовала за нею, поднималась, как вода в паводок, как будто окутавшая весь мир ночь прорвала благопристойную оборону стен, закрытых дверей, занавешенных окон. Темнота поднималась над ступенями, злой волной кидалась на стены, растекалась по синим небесам, по желтым пескам, по залитым солнцем пейзажам, по сентиментальным изображениям невинности в лохмотьях и готовой к голодной смерти нищеты. Она поглотила восхитительную идиллию в лодке и изуродованное бессмертие знаменитых барельефов. Она текла снаружи и в разрушительной тишине поднималась все выше. И только мраморная женщина на высоком пьедестале – беспристрастная и слепая, – казалось, противостояла напору пожирающей ночи созвездьем огней.
Он наблюдал восходящий разлив непроницаемого мрака с нетерпением: когда же тьма сгустится настолько, что скроет позорную капитуляцию! Она все приближалась. Огни люстры померкли. Девушка поднималась прямо навстречу ему. Позади нее проворно плясала на стене гигантская тень статуи. Она приблизилась, он уже видел ее тяжелые веки. Он задержал дыхание, она бесшумно прошла мимо. А следом за ней, заполняя дом, хлынуло темное море, волны закрутилась вокруг его ног и, беспрепятственно подымаясь, тихо сомкнулись над его головой.
Шло время, а он все не открывал. Все стихло. Вместо того, чтобы подчиниться резонным требованиям жизни, он, повинуясь взбунтовавшемуся сердцу, отошел во тьму дома, который стал обителью непроглядной ночи, словно прошедший день был действительно последним и он остался в беспросветном мраке без надежды на рассвет. Чуть ниже белела мраморная женщина, подобно неутомимому призраку протягивая во мглу созвездие погасших огней.
Послушная мысль рисовала ему картину ничем не нарушенного хода жизни, живописала все достоинства, все преимущества неизменного, непрерываемого успеха; а мятежное сердце неистово стучало в груди, словно обезумев от желания несомненности нематериальной и драгоценной – несомненности любви и веры. Какое ему дело до ночи, окутавшей его жилище, если за пределами дома он может отыскать солнце, в лучах которого люди сеют и пожинают взросшее! Никто не узнает.
Пройдут дни, пройдут года и… Он вспомнил, что любил ее. Пройдут года… И тут он подумал о ней, как думают об умерших: с безбрежной, полной нежности тоской, с неутолимой жаждой вернуть утраченное, обретшее черты совершенства. Он любил ее. Он любил ее. Но никогда не знал правды… Года пройдут в мучительных сомнениях… Он вспоминал ее улыбку, ее глаза, ее голос, ее молчание, будто потерял ее навсегда. Пройдут года, а он так и не научится верить ее улыбке, ее глазам, ее голосу, будет подозревать даже ее молчание. Нет у нее дара – и не было! Что она из себя представляет? Кто она? Пройдут года… память об этом часе сотрется… а она по-прежнему будет рядом в довольстве и безмятежности незапятнанной жизни. Нет в ней ни любви, ни веры. Делиться с ней мыслями, доверять сокровенное – все равно что исповедоваться на краю земли. Никакого отклика – даже эха не услышишь.
