От мамы всегда веяло каким-то особенным теплом. Как же не хватало этого тепла все сознательное детство, не хватало материнской поддержки, материнской ласки. Лидия Гавриловна всегда смотрела на дочь с улыбкой, никогда не произносила при ней бранных слов, оберегала ее, если отец ругал за какие-то шалости. «Володя, не кричи на нее, не наказывай, она ж совсем ребенок», – часто слышала Жанна. А когда мамы уже не было, Жанна вставала перед зеркалом и думала: похожа ли я на нее? Облик родной матери стирался из памяти с годами. С родственниками по материнской линии связь была потеряна. Жанна мечтала, как мама, стать балериной, в мечтах она видела себя на сцене Большого театра, в красивом белом летящем платье, парящей в красивом танце. Дома даже сшили белую балетную пачку, надев которую, Жанна танцевала на мысках, без пуантов, изображая умирающего лебедя. Этот номер взрослые потом не раз просили ее повторить во время концертов где-нибудь в санатории во время летнего отдыха. Но все решил случай – девочка не заметила стоявший на диване открытый чайник и в прыжке одной ногой попала прямо в крутой кипяток. Нога была обварена, а вместе с тем пропало и желание быть балериной.
Потеряв мать, Жанна вступила на новый этап своего детства. Там, во дворе дома в Голиковском переулке, началось ее дворовое детство. Детство обычного подростка, каких в Замоскворечье были сотни. Сначала детский сад, потом школа. Она играла с мальчишками и девчонками во дворе, но больше всего запомнила частые игры в казаки-разбойники и в прятки на Красной площади. Милиционеры гоняли замоскворецкую шпану, то и дело раздавались детские крики: «Шухер! Милиция!» Когда игроков выпроваживали с Красной площади, они бежали через Большой Каменный мост в Замоскворечье и там во дворах на Большой Ордынке продолжали свои забавы.