Махатма Толстой
14 декабря 1908 года Толстой наконец закончил письмо, которое писал полгода (введение к нему он переделывал 105 раз!). «Письмо к индусу» – призыв к ненасильственной, но решительной борьбе с колониальным игом – читала вся Индия. Один молодой индийский юрист воспринял «Письмо» как руководство к действию. Активная переписка с Толстым, его советы и указания вдохновили Махатму Ганди на разработку программы освобождения индийского народа. На Востоке Толстого знали не как писателя, а как Великого Учителя, Махатму, что значит «Великая душа».
К концу жизни обнаженность души превращает Толстого в пророка. Он предчувствует грядущие кровавые времена, страшные социальные перемены, революцию, войну… Его призыв ко всем передовым мыслителям человечества, ко всем светлым силам планеты и прежде всего России – изучать и распространять истинное знание. «Предстоящее теперь дело передовым мыслителям человечества… показать неизбежность и необходимость того, что всегда считалось знанием. И показать, что это знание было давно известно человечеству и проявлялось как в учениях религии, так и в учениях мудрецов не только египетских, греческих и римских, но и позднейших мудрецов до самого последнего времени… В этом главная задача мыслящих людей нашего человечества, задача, без исполнения которой никакие усилия – ни научные, ни умственные, ни политические – не могут продвинуть вперед человечество».Т. Л. Сухотина-Толстая. Воспоминания. 1980.
Д. Бурба. Толстой и Индия.
Е. П. Блаватская. «Наука жизни» Льва Толстого.Но почему, почему красивые, добрые люди так несчастны? Почему их жизнь, которая могла быть нужной и полезной многим, оказывается бездарно и бессмысленно выброшенной? Почему их самые лучшие мечты и надежды звучат с такой безнадежностью? Почему они гибнут так глупо и бестолково? Тузенбах в «Трех сестрах», Треплев, да и Нина Заречная в «Чайке»… Из-за них Чехова называли пессимистом и очернителем жизни. Но, может, именно такие жестокие и страшные вещи нужны, чтобы привести нас в чувство, заставить задуматься о своей собственной судьбе?
И все же в чем причина? Да, наверное, все в том же – в запутанности человека, в безволии, в бездействии. Мы, писал Чехов в записных книжках, есть то, во что мы верим. А у нас так: «…была жажда жизни, а ему казалось, что это хочется выпить – и он выпил вина». Но если мы вдруг уже презрительно осудили таких «героев» – это наша личная проблема. У Чехова мы не услышим – ни явно, ни подспудно – ни ноты осуждения. Антон Павлович не таков.
Антон Павлович Чехов