Наука жизни
Поздней осенью 1910 вся Россия и весь мир следили за сообщениями, поступавшими с маленькой железнодорожной станции Астапово, где последние семь дней жизни провел всемирно известный писатель, религиозный мыслитель, проповедник новой веры. Толстой всетаки ушел от той жизни, которую вести больше не мог, и – так получилось – из этого мира, предпочитая, как когда-то Сократ, «быть живым в смерти, чем мертвым в жизни». 6 ноября 1910 года тихо, с большим усилием он сказал свои последние слова: «Я люблю истину… Очень люблю истину».
Что такое жизнь? «Тайна – хорошо известная и в то же время совершенно неизвестная каждому человеку – это он сам». Великий русский романист и реформатор, настоящий философ, граф Лев Николаевич Толстой разгадывал эту загадку всю жизнь и, следуя дельфийскому методу, тщательно изучая свою внутреннюю сущность, открыл истину такой, какая она есть на самом деле, –
«Мне смешно вспомнить, как я думал, что можно себе устроить счастливый и честный мирок, в котором спокойно, без ошибок, без раскаяния, без путаницы жить себе потихоньку и делать, не торопясь, аккуратно все только хорошее. Смешно! Нельзя, бабушка. Все равно, как нельзя, не двигаясь, не делая моциона, быть здоровым. Чтоб жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать… и вечно бороться и лишаться. А спокойствие – душевная подлость».
«Главная моя ошибка… та, что я усовершенствование смешал с совершенством. Надо прежде всего понять хорошенько себя и свои недостатки и стараться исправлять их, а не давать себе задачей – совершенство, которого не только невозможно достигнуть с той низкой точки, на которой я стою, но при понимании которого пропадает надежда на возможность достижения».
«Что делать? – спрашивают одинаково и властители, и подчиненные, и общественные деятели, подразумевая под вопросом „Что делать?“ всегда вопрос о том, что делать с другими, но никто не спрашивает, что мне делать с самим собой?»
«Как я счастлив, что писать дребедени многословной вроде „Войны“ я больше никогда не стану. Люди любят меня за те пустяки, которые им кажутся очень важными. Это все равно, что к Эдисону кто-нибудь пришел и сказал бы: „Я очень уважаю вас за то, что вы хорошо танцуете мазурку“. Правильно ли, нет ли, я приписываю значение совсем другим своим книгам».
«Исповедь» и «В чем моя вера?» будут написаны как осознание наиболее важной и значительной трансформации в жизни, которую Толстой назовет «вторым рождением».
«Единственное спасение мое и всякого человека в жизни в том, чтобы жить не для себя, а для других, а жизнь нашего сословия… вся построена на гордости, жестокости, насилии, зле, и потому человеку, желающему жить хорошо, жить со спокойной совестью и радостно, надо не искать каких-нибудь мудреных далеких подвигов, а надо сейчас же, сию минуту действовать, работать, час за часом и день за днем, на то, чтобы изменить ее и идти от дурного к хорошему, от себя к Богу».
«Только такие великие умы, как древние индусские мудрецы, могли додуматься до этого великого понятия (о Боге). А сидя в Лондоне или Париже с автомобилями, аэропланами, люди никогда бы не додумались до этого… Если бы не было Кришны, не было бы нашего понятия о Боге. Наши христианские понятия духовной жизни происходят от древних, от еврейских, а еврейские – от ассирийских, а ассирийские – от индийских, и все идут ходом обратно: чем новее, тем ниже, чем древнее, тем выше».