«А говорят, белые ночи – в Петербурге, да они везде!» Илья Борисович выключил свет, зашторил окна и медленно присел на кровать, но стоило уложить голову на подушку… В голове запульсировало. Только сейчас Илья Борисович заметил висящее на стене огромное ружье. Он даже встал и потрогал его. Нет, не показалось. Почему он его раньше не видел? Илья Борисович включил свет, выпил третью таблетку и запил прямо из вазы, в которой стояли проклятые флоксы. Сладкий запах все еще слышался в комнате. Илье Борисовичу очень хотелось спать, но уснуть никак не получалось. В последний раз такое с ним было из-за разницы во времени во Владивостоке. Он никак не мог вспомнить, зачем он вообще ездил во Владивосток. Что-то по работе. Ни одного звонка или сообщения в телефоне. Ни одной новости.
Он взял мусорку и, как был, в халате и тапочках вышел из номера и двинулся вниз, с одним только желанием – окончательно избавиться от навязчивого запаха.
Перевернул ведро с флоксами в клумбу и почувствовал бы себя лучше, если бы не услышал за спиной испуганный вскрик.
Под фонарем, на лавочке у входа сидела Ксения Бойцова с пакетом чипсов. Илье Борисовичу стало неловко за флоксы.
– Подумал, что это мусорка. В темноте не разобрать, – он попытался оправдаться. – Вам тоже не спится?
– Я заставляю себя не спать, пользуюсь случаем, – ответила Ксения.
– Зачем?
– Я каждый день очень рано встаю. В школу. А вообще-то я сова. Когда-то была совой. Кирюшин папа – жаворонок. Мой бывший муж. Он презирал меня за то, что не могу встать без будильника. И не только за это. Он говорил, что его преследует непреодолимое желание меня бросить. И что, если бы у него было столько времени, сколько у меня, он бы тоже написал книжку. Что книжку любой может написать, а попробовала бы я лучше начать зарабатывать. Я спросила, о чем бы он написал книгу, если бы у него было столько времени, сколько у меня. Он не ответил. Хотите чипсов?
– Нет, спасибо. Ночь же. Вредно.
– Вредно, – согласилась Ксения. – Он говорил: «Публики – ноль, дохода – ноль, зато творчества – во-о! И брюки в стирку бросить у тебя времени нет». Тогда я начала про него писать. Просто записывала все, что он говорил.
– Ну это не слишком хорошо – можно же обидеть человека, – осторожно сказал Илья Борисович, сел на скамейку и взял горстку чипсов из пакета.
– Так я же ничего не придумывала. Все справедливо. Он как-то заглянул ко мне в экран, и все это увидел. Тогда он, наверное, в первый и последний раз заинтересовался тем, что я пишу. «Пиши-пиши! – говорит. – И хотя ты будешь писать с сочувствием к себе, читатель все равно полюбит меня – искреннего, прямого, настоящего героя без двойного дна!» И ушел. А замуж я больше не хочу. Мне одной лучше.
Илья Борисович вернулся в номер, походил по комнате, нашел пульт и улегся перед телевизором. По всем каналам показывали камин. Камин не усыплял, раздражал еще больше. Илья Борисович десять раз отжался от пола, не отрывая взгляда от камина, выключил телевизор, запустил пультом куда-то в самый темный угол комнаты и с силой выдернул с полки самую толстую книгу.
«Если читать стоя, меня точно свалит…»