— Ну что вы, я вам подарю, — замахала руками Галина. — В память о Диме и в знак благодарности за то, что вы Валюшке помогаете.
— Ни в коем случае. Я куплю.
Настя достала кошелек, стараясь не встречаться глазами с Чистяковым, который с трудом скрывал недоумение и насмешку. Взяв в руки тяжелую раковину, она поймала себя на мысли, что впервые в жизни покупает сувенир на курорте. Лешка, конечно, скажет, что покупать ракушки — это пошлость и мещанство, но неужели можно прожить жизнь, не совершив ни одного пошлого и мещанского поступка? Ну хотя бы попробовать, как это бывает. И раковин у нее никогда в жизни не было…
Ею овладело ранее никогда не испытанное чувство, ей хотелось узнать и испытать как можно больше того, что прежде было ей недоступно и в силу занятости и сконцентрированности только на работе, и просто в силу того, что она жила в Москве и мало где бывала за пределами столицы. Она прожила слишком серьезную жизнь, в которой было много чужого горя и чужой боли, мало собственных радостей и совсем не было глупого, но такого сладкого легкомыслия. А кто сказал, что в пятьдесят лет поздно начинать? Никогда не поздно!
— И зачем ты это купила? — ехидно спросил Леша, когда они отошли от киоска Галины Симонян. — Пожалела вдову, у которой торговля не идет?
— И пожалела, — она с вызовом посмотрела на мужа. — А что в этом плохого? Ты тоже, как при советской власти было принято, считаешь, что жалость унижает человека?
— Ничего я не считаю. Но у тебя как-то подозрительно блестят глаза. Ну-ка признавайся, в чем дело.
Она помялась немного, но рассказала мужу о своих неожиданных чувствах.
— Так, приехали, — вздохнул Чистяков. — И чем мне это грозит?
— Чем? — Настя оглянулась и увидела очередной аттракцион: за двадцать рублей можно было сфотографироваться с плохо сделанным манекеном красотки с необъятным выпирающим почти на метр бюстом. — Если будешь издеваться, я заставлю тебя сфотографироваться вот с этой девицей. Всего двадцать рублей — и в твоем институте тебе обеспечена репутация Казановы. Поди, плохо!
— Может, лучше навертим тебе на голове африканские косички? — предложил Алексей, показывая рукой на плакат, извещающий о том, что прямо здесь можно сделать новомодную прическу. — Свежо, оригинально и всего за десятку. Дешевле выйдет.
— Ах так?! — Она завертела головой в поисках контраргумента и увидела сидящую на парапете девушку с игуаной в руках. — Тогда ты будешь фотографироваться с игуаной.
— С игуаной? — Он делано испугался и изобразил на лице панику. — Ни за что!
Тут Настя заметила неподалеку двух юношей, один из них держал в руках огромного яркого попугая, у другого на плече сидела маленькая обезьянка. Юноши тоже предлагали всем желающим сфоткаться с их питомцами.
— Нет, ты будешь с игуаной, — твердо заявила она, сдерживая смех, — она страшная, чешуйчатая и кусачая, а я, тебе назло, буду сниматься вот с этими славными животными, они наверняка тепленькие, меховые и приятные.
— Ага, — поддакнул Леша, — особенно попугай меховой.
— Ну, перистый, какая разница, все равно приятно.
— Даже не вздумай, — он вдруг стал серьезным. — Мало ли какая от них зараза.
«Ладно, — подумала Настя, — пока уступлю, но все равно обязательно сфотографируюсь с обезьяной. И с попугаем тоже».
— Хорошо, но мне самой можно их снять? Я для чего с собой третий день фотоаппарат таскаю?
— Можно, — великодушно разрешил Чистяков. — Их снимать — можно. Только в руки не бери.
Парни поймали Настин взгляд, поняли, что речь идет о них, и тут же подскочили.
— Фото с обезьяной и попугаем вам на память! Не хотите?
— Сколько? — спросила Настя.
— Двести за кадр.
— А если я сама буду снимать своей камерой?
— Тогда сто. Но только животных. Если будете снимать мужа, то сто пятьдесят.
— Нет, только животных, — заверила Настя. — Муж сниматься не будет.
— Муж пойдет пить пиво, — сказал Чистяков, — он не желает присутствовать при этом безумии. Аська, когда закончишь, найдешь меня вон в том заведении.
Настя достала камеру и начала снимать сначала попугая, потом обезьянку, и как-то так получилось — она даже сама не поняла как, — что она уже стояла с обезьянкой в руках, а парень усердно фотографировал ее, щелкая ее же собственной камерой.
— А теперь встаньте так, — командовал он.
— А теперь вытяните руку, — и сажал попугая ей на ладонь.
— Теперь стойте ровно и не бойтесь, — и обезьяна оказывалась у нее на плече, а попугай — на голове.
— А теперь вытяните руки в стороны ладонями вверх…
