Я здороваюсь с моментально покрасневшим от негодования Ростиславом. Бью рекорд: мы еще и руки друг другу не пожали, а уже оба погрязли в неприязни. Поездки на малую родину — всегда предельно эмоциональные.
— Как обычно, твои крестники не в восторге от взлетов и посадок. Закладывает ушки, — пытается смягчить Рада.
— На фига ты таскаешь детей по стране и портишь жизнь окружающим, женщина?
— Чтобы ты спросил. Эй, а это что? Засос? Да ладно! — Она тянется к моей шее, и я моментально отшатываюсь.
Засос?
Реально?
У меня?!!
— А ну-ка дай посмотреть!
— Ээ, стоп. Трогать нельзя. Идемте, тут слишком людно, все чихают и кашляют, а у нас потомства полная коляска. Моя машина на парковке.
По пути я пытаюсь незаметно рассмотреть себя в отражении какой-нибудь витрины. Саша. Это что еще за вольности?
У меня же суд. Причем в твоем любимом 308-м зале.
У Рады в собственности земля на первой береговой линии, которую она продает некоему инвестору Давиду Литвинову, или, как его окрестили местные, — Северянину. Народ здесь не заморачивается, дает прозвища на раз-два: все, кто живет севернее Ростова, — северяне. А Литвинов и вовсе из Карелии, туда-то Рада и летала на переговоры. Я занимаюсь всеми ее сделками. Не спрашивайте, как удалось впихнуть это в свое расписание. Приоритеты и все такое.
— Договор я проверил, годный, ты будешь богата. Я даю добро.
Мы всё ещё идем к парковке. С детьми расстояние в двести метров тянется бесконечно.
— Серьёзно? Вот так просто?
— Серьёзно. Я дописал пару пунктов, чтобы тебя подстраховать, отправил на почту тебе и юристу Литвинова. Он пока не ответил.
Рада заглядывает в телефон.
— Ты отправил в четыре утра! Еще бы он ответил. Как это вообще было, Савелий? Почему бы в три утра мне не почитать договор?
— Ты вообще спал сегодня? — встревает Ростислав. — Сможешь нормально вести машину? Дорога дальняя.
— Руки трясутся слегка, а так смогу.
Я честно не собирался его злить, но, видимо, получилось. Ростислав резко останавливается и сообщает, что ему нужно спешить. Странно. Обычно строитель не придает большого значения моим репликам. Сейчас в нем как будто пылает что-то другое. Словно дело не во мне. Они поссорились? Что-то случилось в Карелии? Он будто на грани.
Поспешно попрощавшись, Ростислав уходит. Я перехватываю коляску, сумку, и мы продолжаем путь к машине.
— Любовь прошла-а, завяли помидоры... — аккуратно комментирую произошедшее.
— Любовь не прошла, — осекает Рада. — У нас действительно проблемы, а ты ведешь себя отвратительно. Ты — не привилегированная единица, Савелий, и я тебе не разрешаю такое.
— Я веду себя обыкновенно.
— Я знаю. Однако не всем это подходит.
Мы останавливаемся у машины и смотрим друг на друга. Чуйка подсказывает, что Рада хочет поделиться чем-то важным, но как будто не решается. Нервничает. Поэтому начинаю снова:
— Это было навсегда, пока не кончилось.
Она хмыкает. Усаживает бодрствующего сына в автокресло, пристегивает, а потом внезапно подходит ко мне и крепко обнимает за шею.
Зрителей больше нет, провоцировать ревность не у кого, поэтому я слегка медлю прежде чем дружески похлопать ее по плечу.
Между нами никогда ничего не было, хотя возможностей судьба предоставила массу. Мы просто друзья. Пусть когда-то давно, в первые недели знакомства, я и разглядывал ее фигуру из любопытства, но вскоре Радка начала встречаться с Адамом. А теперь... ее жизнь — скорбь, с единственным утешением в материнстве.
К чужому горю такой силы прикасаться жутко, и что ни говори, в глубине души я благодарен Ростиславу, что он хоть как-то, корявенько, со своей собственной выгодой, но заботится о Раде.
Он дурак, что ревнует ко мне.
— Дай Бог здоровья и терпения девушке, которая тебя полюбит, — шепчет Рада обреченно.
Смешно.
— Сама будет виновата. Давай-ка закинем твои сумки в машину.
Кстати о девушке.
Пока багажник открывается, а Рада закрепляет второе автокресло, я быстро разглядываю через фронтальную камеру красноватое пятно на шее. Оно не огромное, иначе бы я сам заметил. Но, если приглядеться — никаких сомнений, что это.
Набираю Саше: «Ты поставила мне засос. И я искренне надеюсь, что это случайность».
Она пишет, стирает. Пишет. Наконец, после минуты ожидания приходят буква и вопросительный знак:
«Я?»
«Смешно».
«Ладно. Может, ты перепутал?»
Я скидываю фото.
Саша отвечает:
«Упс. Ну допустим».
«Мы поссоримся».
«Сава, я не специально. Мне, видимо, было очень приятно, и я забылась».
Не люблю, когда меня называют сокращенным именем. Сказать по правде, меня никто не называл Савой в детстве, а став старше, я сам просил так не делать. При этом в нашем с Александрой общении есть только имена, без прозвищ, и это мне как раз нравится. Наши отношения как будто чище и взрослее всего прочего.
Она пишет снова:
«Очень приятно».
Мы были близки несколько часов назад, и это было... по-хорошему неаккуратно. Безумно. Потом я прямо в постели правил договор, пока сладкая, как главный приз, Саша дремала на моей груди. В четыре я отправился в аэропорт, а она впервые осталась у меня дома одна. Меня это беспокоит, но я бы не выставил ее так рано на улицу.
