— «Селивёрстушка! Не сердись, родной! Видишь, не хватило у меня духу не напоминать о себе, умолкнуть на всю жизнь. Хотя обещания такого ты с меня никогда не брал, но ведь раз молчишь сам, то и меня к тому же призываешь. Да и жив ли ты, что с тобой стало, война нас всех раскидала.
Только сегодня я не могу молчать. Знаю, если не напишу, то не напишу уж больше никогда. А скрыть такого от тебя не по силам мне…
Горе у нас с тобой, Селивёрстушка, горе горькое, неутешное, невосполнимое. Уж не знаю, переживу ли я только. Выдержит ли сердце мое. Целый день хожу как баба зареванная, а успокоиться не могу. Не тонет в слезах мое горе. И хоть нынче бедой никого не удивишь, почти в каждой семье беда да несчастье, но тяжелее своего не бывает, не обошло оно и нас с тобой.
Сын наш погиб. Вот какая у нас с тобой разнесчастная беда, Селивёрстушка. Я его больше жизни любила, больше тебя. Не было у меня никого на этом свете ближе и дороже, чем он. И вот нет моего мальчика, нет и никогда не будет. Только ты можешь понять мое горе, он ведь и твой сын. И звали его Егорушкой. В честь друга твоего закадычного назвала. И фамилию он твою носил, и по отчеству был Селивёрстовичем.
Когда в двадцатом году ты собрался с Егором в деревню, я уже знала, что у нас с тобой будет ребенок. Но отговаривать тебя, связывать вроде бы насильно не стала. Думала, поедешь, посмотришь, сам решишь, куда ближе душа твоя расположена. Вышло, что ближе она — к твоей молодости. Я тебя за это не сужу.
Не знаю, как я тогда еще выжила, тобой круглые сутки бредила. Еду в трамвае в университет, гляну, а ты напротив сидишь, или к дому подхожу, а ты у ворот ждешь. Уж когда совсем невмоготу становилось, рубаху твою надену, а она еще с твоими запахами была, и будто успокоюсь — ты рядом.
А через полгода после твоего отъезда родился мальчик. Хороший, светленький, крепкий, никакие войны, никакие беды, через которые мы с тобой прошли, на нем не отразились.
Порывалась тогда написать тебе, но гордость свою пересилить не смогла.
А потом, как мальчик чуть-чуть подрос, успокоилась, им занялась. Сын, институт, работа. Но первые пять-шесть лет после твоего отъезда не было дня, чтоб о тебе не вспомнила иль не подумала. Лишь ты у меня на уме и на сердце был.
Но ты молчал. И я с годами покорно с тем согласилась. Сыну рассказала, что отец его, Кузьмин Селивёрст Павлович, был красным командиром, после гражданской войны направили его в Туркестан, он там и погиб… На том для сына жизнь твоя и закончилась. Не обижайся, но по-иному поступить не могла…
Теперь нет нашего мальчика, и во всем свете остались мы с тобой одни-одинешеньки.
Он был удивительно нежный и ласковый мальчик, у него была чуткая, добрая душа.
Много я смертей видела за свою жизнь. Все же три войны прошла, сколько славных ребят умерло у меня на руках, скольких я выходила. А вот сына не уберегла, да и могла ли я его, Селивёрстушка, уберечь.
Характером он вышел в тебя. Все делал по-своему. Решительно. Глянь на карточку, вылитый ты.
Когда подрос, вдруг собрался в военные. Шла гражданская война в Испании. Он переживал. И уж когда закончилось там все бедой, подал заявление в военное училище. Отговорить его было невозможно, да и зная его, я не очень отговаривала. Перед самой войной женился. Внучка у нас растёт, Селивёрстушка.
А мальчика нашего нет.
С первого дня был на войне, всю прошел. Хотя бы где царапина была. Я думала, ну, везение ему выпало отцовское. Да вот поторопилась.
Убили нашего Егорушку, как есть убили, наповал. Так что и мать не понадобилась, и руки ее заботливые не пригодились, спасать мне было некого. Сама я тоже в армии, всю войну начальником госпиталя.
Какой он был замечательный парень, солдат, офицер. Сколько мне чести да славы за него выпало, сколько людской признательности я приняла. И как гордилась им, и как молила бога, чтобы он до Победы дошел.
И нет его, нет нашего сыночка, Селивёрстушка, нет. Вот беда какая. Чем дальше жить, кому радоваться, ума не приложу.
Письмо получилось нескладное, но ревом реву, и нет душе моей никакого утешения.
Не сердись.
А у тебя-то как сложилась жизнь? Написал бы хоть несколько строк, если, конечно, жив, здоров. Есть ли у вас с Лидой дети, как живете с ней? Напиши, Селивёрстушка. Мне ведь все о тебе интересно знать. Не было в моей жизни человека большего, чем ты. Ни из-за кого я так не страдала и не мучилась, никого так не хотела, как тебя. Никто меня так сладко не мучил, как ты…»
