Мне не нравился этот разговор, я никак не мог ухватить, чего она хочет, что кроется за ее словами о добре и правде. Когда же об этом говорил Селивёрст Павлович, я обыкновенно все понимал.
— А зло вы так же видите, как и добро?
— Достань, Юрья, фуфайку мне, зябнуть стала. — Она все еще сидела в ночной длиннополой рубахе. — Холод лезет, ляд эдакий.
— Может, и сарафан? Он подсох.
— Нет, так посижу… Но сними все, уложи пока под дроги, придави чем-нибудь потяжелее.
Я собрал вещи, спустился вниз и опять сел на попону рядом с ней. Она подкидывала в костер сучки, поддерживая постоянно жаркое пламя.
— Зло, оно идет, Юрья, от людей, во всем остальном живет только добро и п-п-правда. Истину тебе говорю. Вот взять тебя. Впереди вас ждут с Селивёрстом тяжелые дни, п-п-переживания. Я могу о них сказать, а отвести беду не могу, не в моей власти. Если я вам скажу, а не отведу, вы п-по-по-думаете, я виновата, моей волей п-по-сеяно зло. П-п-понимаешь меня?
— Мало что понимаю. Какая беда, с кем, когда?!
— Этого я сказать тебе п-пока не могу. Знаю, но не могу. Суд п-п-праведный должен свершиться, никому не дано его отвести. — Слова ее прозвучали резко, тяжело.
Мне вдруг стало страшно, и такое тягостное чувство охватило душу мою, что мне захотелось броситься прочь от костра, в лавину ливня и погибнуть, лишь бы не думать о надвигающейся беде.
Но в этот момент такой ударил гром, что земля содрогнулась и с визгом, угрожающе сильно рванул ветер.
— Начинается горе-беда! — крикнула Марфа и, прихватив попону, фуфайку, потащила меня под дроги. — Вот теперь загудит, ляд эдакий.
Мерин боязливо заржал и стал с остервенением рвать узду, пытаясь отойти от дерева.
— Отвяжи его, дай волю, — подтолкнула она меня. — Ведь не успокоится, ляд эдакий.
— Как отвяжи? — недоумевал я. — Он уйдет или убежит в лес от такой страшноты. Он же боится.
— П-потому и отвяжи. — Она нервно шлепнула меня ладонью по спине, подгоняя.
Я отвязал конец узды и потянул мерина к себе, но он стоял как вкопанный.
— Обратно, Юрья, обратно, — истерично кричала она. — Оставь его, теперь он сам управится, ляд эдакий.
И только я нырнул под дроги, как земля вновь содрогнулась от удара, меня подбросило, и я больно ушибся головой о днище дрог. Она перехватила меня, поймав за рубашку, сильным рывком уложила рядом с собой на попону и завернула в фуфайку. А сама так и оставалась в ночной длиннополой рубахе. Удары грома шли непрерывно, земля гудела от сотрясения. Следующий мощный порыв ветра приподнял дроги, и они на какую-то долю секунды повисли в воздухе, но ель задержала их, и они упали, задев колесами Марфу.
— Вот так горе-беда, — приговаривала она тихо, прижимая меня к себе, — терпи, Юрья, будет еще хуже, ляд он эдакий, страшно́й!
— Тогда лучше на ель забраться, — предложил я. — А-то дрогами задавит еще…
— Терпи-терпи, — и потянула фуфайку, чтобы накрыть меня с головой.
Я хотел остановить ее, как молния ослепительно резанула по глазам и гром так тряхнул землю, что наши сросшиеся ели угрожающе тяжко застонали и устремились вверх, будто их какой-то великан потянул к небу.
— Теперь, Юрья, наступил смертный час. — Марфа цепко прижала меня к себе. — Держи душу в теле…
В тот же момент налетел ветер такой угрожающей силы, что совсем рядом раздался трескучий взрыв и могучее дерево с жутким стоном пало на землю. За ним — другое, третье. Наши ели надрывно скрипели и гнулись вершинами, а ствол гудел, с трудом выдерживая напряжение. Стихия бушевала со злым остервенением. Казалось, нигде и никому нет спасения от этого бешеного, всепроникающего шквального ветра.
— А мерин где? — простонал я, пытаясь вырваться из рук Марфы.
— Стоит рядом твой мерин, в такую минуту возле людей ему спасение, — она говорила мне в самое ухо, а слова звучали будто издалека, — никуда не уйдет.
Несколько минут длилось тягостное ожидание, шквал ревел, не ослабевая и наводя ужас. Внутри меня все напряглось, я думал, что этому не будет конца. Нервное оцепенение сковывало руки и ноги, боль давила на грудь. Не было только страха, мне казалось, что кто-то испытывает меня и настойчиво гонит этот ужас над головой. Вдруг мимо нас со свистом пролетела огромная сосна, вырванная с корнями, и упала рядом с мерином. Он жалобно заржал, забил копытами, призывая на помощь. Марфа кинулась к нему, но не успела сделать и двух шагов в сторону, как шквал подхватил ее и отбросил обратно к дрогам. Тогда она на четвереньках быстро перебежала к соседней ели, а оттуда уже к ели, где стоял мерин. Мерин перестал кричать, а Марфа так же на четвереньках вернулась ко мне под дроги.
Может, минут через двадцать — тридцать, которые показались мне долгой-долгой вечностью, шквал так же неожиданно улетел, как и вспыхнул. А скоро прекратился и ливень. Я вышел из-под навеса и был потрясен, увидев повсюду огромные деревья, вырванные с корнями и брошенные поперек дороги.
— П-по-побушевала матушка-стихия, взяла волю. — Марфа выкатила дроги и вывела мерина. — Юрья, разводи снова костер, а я к реке спущусь, п-по-по-гляжу, п-п-переплывем ли…
