…Евдокимиха совсем взбесилась. Командовала, кричала по поводу и без повода, дергала людей, нервничала, гоняла Пальму по деревне только галопом. И все смотрели вслед сочувственно, считая, что возвращение Семена Никитича совсем вывело ее из равновесия. Бабы на каждом углу судачили: «Как же она в глаза ему смотреть будет? Думала ли она, что сам Сталин, собственным указом, его освободит. А куда же двинешь теперь жаловаться выше кремлевской головы. Вот она и забегала, заюлила, завиляла хвостом…»
Но думы у Староповой были свои и совсем не совпадали, как потом выяснилось, с общим умонастроением. Она горевала и бедовала, но совсем по другому поводу. Возвращение Семена Никитича она приняла не то чтобы равнодушно, но, можно сказать, спокойно. О возвращении ее предупредили почти за три недели, когда он подал заявление в парткомиссию, ей позвонил старый приятель, работавший в обкоме партии…
Так что к тому времени, когда полуживой Семен Никитич добрался до Лышегорья, она уже перегорела, ум, холодный и расчетливый, справился со слезливыми чувствами, с угрызениями совести и она готова была с бесстрашием выдержать любую насмешку, любую самую бурную атаку родни и друзей Елукова. Ее не пугал людской суд: «Ведь если бы Елуков был прав, он не отсидел бы одиннадцать лет… Отбыл срок и вернулся, а что он говорит, это на его совести. Друзья учат правильно: держись, ты опять на передовой линии». И она, как в молодости, готова была к любым трудностям, любым испытаниям, лишь бы все шло, как она задумала, как она хотела, на чем она настаивала…
В ожидании Селивёрста Павловича каждый день с ребятами я отправлялся с утра пораньше пасти коз в Белу Едому. Все происшедшее в последнюю неделю не давало мне покоя. Я думал о разговоре с Семеном Никитичем, о наших бедах в пути с Марфой-пыкой, о «Чернокнижье» и камне «Васькин лоб», об Евдокимихе, Ляпунове и Антонине… На душе у меня становилось тревожно, неспокойно, я жил предчувствием бед неминуемых, неотвратимых…
А в тот день мы пригнали коз уже к вечеру, и что-то потянуло меня опять на холм. То ли оттого, что давила какая-то маета изнутри, ни в чем не находя выхода, то ли хотелось побыть одному, погрузившись в сладкие мечты, и вновь встретить синий вал теплых волн Океана-жизни, то ли оттого, что видеть мне никого не хотелось, я даже в ночное с Тимохой не поехал, хотя звал он меня в тот вечер особенно настойчиво, будто тоже чувствовал что-то.
Я спустился к Домашнему ручью и пошел вверх против потока воды через кустарники до тропинки, которой обычно поднимался в гору. Скоро уж был на самой вершине холма возле межи. Прилег на густой, высокий пырей и замер. Здесь, как всегда, было тихо, земля по-весеннему легко дышала, припав к моей груди. И, слушая ее ровное дыхание, я забыл обо всем…
Не помню, сколько я так пролежал, прежде чем поднял голову и посмотрел вниз на Лышегорье, накрытое полупрозрачной вечерней дымкой, иссиня-густевшей буквально на глазах, в лучах опускавшегося солнца. Белые ночи были в самом разгаре. И возле клуба, на лужайке, вовсю крутились пары, а Ленька Елуков играл вальс на трофейном аккордеоне Ефима Ильича.
Я почему-то сразу же поискал глазами Антонину, но не увидел. А может, не пришла еще или дежурит в больнице? И посмотрел в сторону ее дома — окна открыты. Стало быть, дома. На душе как-то сразу полегчало.
Вдруг за крайними домами у самых полей мелькнул Ляпунов верхом на Орлике. Не ошибся ли я? К чему бы в поздний час в поля? Но ехал медленно он и направлялся к Высокому заулку. Ехал тихой рысцой, не подгоняя жеребца. А в гору и совсем перевел его на шаг. «Чего это он собрался на дальние пашни? — с недоумением посмотрел я ему вслед. — А может, дело какое?» Только я от него отвернулся, вижу, к ручью идет Антонина. Без ведер, стало быть, не за водой. А может, еще какая-нибудь надобность.
Председатель тем временем скрылся за угором. И я стал ждать, когда Антонина пойдет обратно. Но время шло, а она не возвращалась. Странно, может, она ручьем пошла к клубу? Но возле клуба она не появилась. Уж пора, если бы…
А если она тоже в Высокий заулок — неожиданно осенило меня, и боль полоснула по глазам.
Я вскочил и стал смотреть на самый дальний от меня угор, через который она должна подняться от ручья, если тоже идет в заулок. Действительно, не прошло и десяти минут, как она вышла на тот угор. Чуточку задержалась, оглянулась и по зеленым озимым, не торопясь, двинулась к перелеску.
Я сорвался с холма и кубарем, не чувствуя под ногами земли, полетел вниз, к ручью. Шальная, неведомая сила, подхватив меня на вершине холма, несла сквозь колючий кустарник и на лету, по кочкам, перекинула через болотце в низине у ручья. И только в березняке перед пашнями я как очумелый, задохнувшись от бега, припал к березе.
