Спасения нет, осталась только надежда на свет, но среди солнечных лучей — монстр продолжит обед.
Он ждал слишком долго, слишком много времени утекло с тех пор, как погружённого в сон ребёнка унесли куда-то прочь от руин, пред этим на его же глазах наложив проклятие, точно такое же, под какое попал и он. Тогда божество смеялось ему в лицо, напоследок криво улыбнувшись, чтобы окончательно выбить дух из рыцаря, кажется, снова не успевшему помочь той, от которой его пусть и отстранили, но ныне, никому это этого нет дела. Как и до них самих, и яркий свет среди пожарища казался чем-то таким спокойным, спасительным, соломинкой для утопающих в крови и грязи.
В тот день он возненавидел богов.
А спустя долгое время, решаясь помочь путешественнице, видит её. Живую, прекрасную и… Влюблённую. И мимолётное спокойствие, смешивающиеся с радостью от неполноценной, но всё-таки встречи, тут же меняется на озлобленное непонимание, сначала немного пугающее, но после легонько ударяющее мягким запахом туманных цветов по рецепторам. Её мать носила точно такой же.
И он невольно сглатывает, осознавая насколько отвратительны его дела. Он обещал ни в коем случае не касаться её с целью опорочить, он не должен вредить ей, да только свод правил вспыхнул ярко с приходом богов, забрав с собою всех, кто его написал. И закрыв глаза, невольно отвлекаясь от речи странницы, глубоко вдохнёт вновь, ощущая себя, совершенно по мерзкому хорошо.
Хотелось вернуть то, что должно находиться ним по праву, даже если оно давно забыто и в принципе уничтожено. Даже если оно действует где-то среди тварей бездны, наверняка ищущие пути к тому, чтобы отыскать её. И либо рыцари, известные своим раздолбайством, всё-таки работают, либо орден настолько глуп, что забыл о том, как выглядела пища для древа.
И правда, она не была наследной принцессой, а мгновения до катастрофы и вовсе встретила в темнице, зажимая рот руками. Он прекрасно помнит, с подношением великому дереву не церемонились, выжигали, заставляли помнить о том, что оно из себя представляли, ломали, вдалбливая в голову мысль о том, что смерть во имя жизни — лучшая участь из тех, что вообще могут существовать.
И сейчас Кэйа раскрывает объятия ветру, тихо шепча молитву на давно забытом языке. Она говорит, но во имя селестии, что не пощадила их, что стёрла в пыль гордость людской нации и… её темницу. И эта благодарность, кажущуюся насмешкой над всеми ними заставляет крепко стиснуть зубы и спросить Люмин о том, кто эта девушка. Точнее, кем она приходится городу ветров и как давно здесь находится.
И ответ заставляет его нахмуриться. Нет, всех наследников, вне зависимости от пола учили рыцарскому искусству, кроме тех, у кого всё-таки проявлялось чёртово клеймо. Она рыцарь, она убивает тех, кто когда-то видел в ней защитника, и пусть ей не перепало гордости за успехи и возможности прикоснуться к стали, она всё равно являлась для них таковой, но кажется…
Участь бастарда Рагнвиндров ей нравилась больше, и чем дольше говорила путешественница, чем дольше рассуждала обо всём, что волновало её среди всего связанного с Альберих, тем больше он убеждался в том, что её связь с миром под солнцем будет рвать слишком тяжело.
Где-то вдали слышались отголоски гари. И до ушей доносится что-то отдалённо на смех похожее. И кажется, сильнее мягкий запах в глаза и ноздри въедается. Дайнслейфу кажется, что выдержка его вот-вот даст трещину и развалившись, заставит его броситься к ней, забыв о том, что он обещал помочь путешественнице. Хочется крикнуть о том, что её близнец на троне бездны восседает, думая о том, как бы ещё опорочить артерии, как бы глубже занести заразу в этот чёртов мир.
И если позволить им бесчинствовать дальше, они овладеют ею. Или же настолько преисполнятся в своей силе, что она перестанет быть им нужна. Он сглатывает, неотрывно смотря в спину Альберих, что стоит по левую руку от сводного брата, тихо смеётся и фыркает недовольно, то и дело пытаясь носом в плечо чужое уткнуться.
Милая Кэйа без памяти влюблена в человека, что не принял её той, кем она являлась на самом деле и всё равно, сердце чужое, будь проклят этот непослушный кусок мяса, преданно просит не уходить от него, просит надеяться и сжимается, при одной только мысли о том, что стоит бы раз и навсегда для себя уяснить то, что ей ничего не светит рядом с Рагнвиндром.
Люмин никогда не нравилось наблюдать за тем как темнеет взгляд хранителя ветви, при любом мимолётном взгляде на капитана кавалерии. Не нравились гневно выдвигающиеся клыки, что клацают воздух, а ногти впиваются в ладони, едва удерживая того от опрометчивых решений. Люмин в такие моменты рядом с ним неуютно, даже если взять во внимание то, что она бета. Она вздрагивает, едва синеволосая макушка появится хоть в какой-то зоне видимости и молится всем ветрам о том, чтобы рядом с нею никого не оказалось, иначе быть беде.
