А обречённым на гибель, под землёй счастья не полагалось. Не полагалось желаний и мечтаний, что делали волю к жизни более крепкой. Не полагалось воспоминаний, теплящих надежду где-то очень глубоко в сердце. И даже воля, в идеале, в самые последние мгновения жизни, должна быть в пыль стёртой в пыль, чтобы ничто не могло воспротивиться мучительной гибели у корней.
Мир под звёздами позволил ей любить, позволил дышать полной грудью и ласковыми порывами ветра заключил в крепкие объятия, обещая её никогда не бросать. И она верит тем, кто из ада её вытащил, верит каждому слову и взгляду, пусть и не молится.
Дайнслейф прекрасно осознаёт, она верит в архонта ветра. И пусть не шлёт заученных стихов молитвы в соборе и не поёт в его славу вместе с сёстрами, не шепчет ему о своих переживаниях и всегда хитро усмехается о выходящих из этого вопросах, но…
Её вера в том, что она всё ещё здесь, что защищает город божества и всем своим истерзанным сердцем любит его больше стёртой в пыль родины. Предпочитает роль его защитника принцессе огромного пепелища. И кровь на её руках — мерзкие выходцы из снежной, бандиты и те, кого должна была спасти её жертва. Но от своего прошлого она почти добровольно отказалась, цепляясь за объятия ветра и плечо одного пламенного человека.
Боль этого мира она принимает со смирением, прижимая руки к буйному сердцу. Боль этого мира — всего лишь невзаимная любовь, надежды на которую разрушила правда, надежды на которую сожгли титул и мерзкое клеймо под повязкой. Боль существования здесь — лишь раны, наносимые врагами, а не теми, от кого она ждала защиты.
А теперь она сама защищает врагов, с остервенением разрубая тельца созданий бездны и тех, кого извратила мутация, Теперь она сама палач для тех, кто желал лишить её жизни. Своё возмездие она несёт не колеблясь. И больше никогда и не подумает о том, чтобы вернуться к ним.
Но более, он не позволит ей этого. Не потому что он собирается её мести, не потому что она предала их, в своём желании жить…
— Когда мы встретимся в следующий раз, я не выпущу тебя… — спокойно говорит он, уходя в ночь с очередными крупицами чужого запаха.
— Почему ты так в этом уверен? — спросит Альберих, склонив голову в бок, а после стискивая зубы, в отчаянном желании заткнуть себе нос и в тысячный раз жалея о том, что слишком беспечно относится к своей омежьей натуре, так громко просящей о чужом присутствии, тем более, когда это смутно знакомый человек, связанный с чем-то далёким и тёплым, ничего ведь не произойдёт, если она на пару мгновений попросит его остаться?
Она себе в этом отказывает, всё ещё веря в то, что ей светят хоть какие-то отголоски солнечных лучей, беспощадно превращающие тело в тлеющие угли. Она сглатывает, одёргивая руки от чужого плаща. Она не позволит никому вернуть себя домой, в руины, сравниваемые с самыми затхлыми темницами под зданием рыцарского ордена. Она прикусывает губу и зажмуривает глаза, слыша шорох тяжёлых полов плаща. Рядом словно опустятся на колено, и она распахнёт глаза, почувствовав касание чужих пальцев к своей щеке. На мгновение серьёзный взгляд станет безумно тёплым, а губы сломаются в мимолётной улыбке.
— Это произойдёт совсем скоро, не сомневайтесь в этом, миледи… — скажет он, плавно проводя от челюсти, до запястья, осторожно притягивает то к лицу, и мягко костяшек губами касается, кончиком языка мазнёт по ним и отстраняется, хитро улыбаясь. — Когда мы встретимся вновь, вы не сможете более скрыться от меня… Потому что я заберу вас из объятий лживого ветра. И даже если вы чудом добьётесь взаимности от бушующего гневным пламенем Рагнвиндра, если он начнёт чувствовать к вам что-то помимо презрения и ненависти, он не сможет мне противостоять, слишком долго он отнекивался от вас, и если вам действительно хочется сохранить ему жизнь…
— Я не отступлю… — шепчет она, вырывая руку из чужой хватки и прищуривает единственный глаз, чуть мотнув головой, желая прочувствовать хоть что-то помимо удушающего запаха собеседника, что кажется, если был бы в силах, заставил бы ту подняться на коленях и щекой к бёдрам чужим прильнув, подобно кошечке ластиться умоляя лишь об одном…
— У вас нет выбора, Кэйа… — усмехается он, поднимаясь на ноги вновь, и глубоко вдыхая, разворачивается, оставляя ту наедине со своими мыслями, пока она вообще способна думать хоть о чём-то, кроме…
Конечно же его. Он не позволит кому-либо находиться поблизости, не позволит отвлекать её от него, не позволит касаться, ведь…
Она его.
Осталось подождать самую малость. Он обязательно сомкнёт свои объятия на чужой талии, обязательно вцепится зубами в чужие плечи, обязательно обовьёт чёртовым ядом чужое сердце, заставляя его подчиниться собственной воле.
