В своем докладе 1979 года «Воздух сохраненный и воздух ворованный: культурная изоляция писателей-эмигрантов»[428] Лосев говорит о не понаслышке знакомой ему дилемме, перед которой становится литератор, оказавшийся в среде чужого языка. Поэт констатирует, что язык продолжает развиваться в родной для него стране. «Сохранить» живой язык невозможно, так как он постоянно меняется. Одни слова появляются, другие изменяют свое значение или выходят из употребления. Отсюда следует, что произведения «русской эмигрантской литературы», в чьей основе, по определению Лосева, лежит ностальгия по миру, которого больше не существует, в действительности написаны закостеневшим языком и потому неизбежно уступают советской (и российской) литературе, созданной на современном русском. В то же время для выражения реалий и культуры другой страны средств родного языка часто оказывается недостаточно, и в повседневную речь эмигранта постепенно начинают проникать слова из лексикона «приемной родины». Таким образом, писатель, живущий за рубежом, рано или поздно вырабатывает определенную дистанцию по отношению к своему языку и начинает смотреть на него, как на иностранный[429].
Глубокое понимание Лосевым этой проблемы и его языковое чутье проявились в названии стихотворения «Джентрификация». Как становится ясно уже из второй строфы, оно полностью отражает главную тему произведения. Описания Лосева хорошо знакомы жителям Новой Англии: многие текстильные фабрики в этом регионе (как правило, стоявшие на берегах рек) были превращены в современные жилые дома:
Лирический герой погружен в размышления о присутствии прошлого в настоящем, лишенные, впрочем, и тени ностальгии. В последних строфах перестроенное здание фабрики навевает на новых обитателей мысли о грядущей смерти, сопровождающиеся воображаемым возвращением в XIX век, где «…на щеках рабочего народца // взойдет заря туберкулеза, / и заскулит ошпаренный щенок». Сергей Гандлевский видит в этом стихотворении пессимистический взгляд на исторический прогресс как на замкнутый круг, «мрачную веселость», которая спасает мировоззрение Лосева от неизбывного отчаяния[431].
Но обратимся к причинам, по которым название представляется нам интересным. Слова «gentrify» («джентрифицировать») и «gentrification» («джентрификация») появились в английском языке сравнительно недавно. Так, например, они не были включены в 3-е издание «Полного словаря Уэбстера» 1961 года[432]. Соответственно, в русский они проникли значительно позже, и до сих пор остаются не слишком распространенными: мы не найдем их в большинстве словарей, не считая специальных изданий по социологии. Стихотворение Лосева было написано в начале 1990-х, и тогда слово «джентрификация» наверняка должно было поразить русских читателей, показаться им странным или даже непонятным[433]. Такого термина не существовало, когда Лосев жил в Советском Союзе, да и с самим явлением поэт столкнулся уже после эмиграции. В определенном смысле в стихотворении, озаглавленном русским словом «джентрификация», с языком происходит тот же процесс, что и с описываемой в нем фабрикой: обновление языка, в который автор вводит новый, несколько инородный элемент, сходным образом наводит читателя на рассуждения о совместимости и непостоянстве. Название произведения уже в силу своей непривычности задает настроение всего последующего текста.
Лосев нередко использует в своей поэзии английскую лексику для обозначения понятий, точные эквиваленты которых в русском отсутствуют. Некоторые мотивы стихотворения «Один день Льва Владимировича», включенного в первую книгу стихов поэта, навеяны преподавательскими буднями самого автора. Так, например, образ крутых ступеней белокаменного здания, по которым поднимается лирический герой, несомненно вдохновлен ежедневной дорогой Лосева на кафедру русского языка и литературы, в те годы находившуюся в главном здании Дартмутского колледжа[434]. Здесь героя вгоняет в тоску уже не английская фонетика (как это было в цитированном выше «Я живу в Америке от скуки»), а русское произношение американских студентов. Все стихотворение построено из ярких, искусно созданных образов, вдохновленных опытом иммигранта, все еще хранящего свежие воспоминания об оставленном мире.
Название данной статьи – аллюзия на строки из «Одного дня Льва Владимировича»: «Жую / из тостера изъятый хлеб изгнанья» (слово «тостер» появилось в русском раньше, чем «джентрификация», однако в 1980-е, когда было написано стихотворение, оставалось относительно новым для советского читателя и хорошо передавало ощущение «чуждости» устройства).
