Судя по всему, размышления о языке, озвученные Лосевым в его работе об эмигрантской литературе, в конечном счете привели его к убеждению, что перевод текста – в особенности, поэтического – занятие тщетное. Если средствами одного языка невозможно передать другую языковую реальность даже в повседневной жизни, то в поэзии эта проблема встает еще острее. Мало того что означающее не указывает на означаемое, отличаются и его отношения с другими словами своего языка: этимологические связи и даже звучание слов вызывают в каждом из языков различные ассоциативные ряды. Такую точку зрения сложно назвать новаторской, и многие поэты, прекрасно осознавая данную проблему, тем не менее берутся за стихотворные переводы. Но Лосев, отвергая возможность перевода, исходит не только из этих соображений.
Отвечая на вопросы редактора журнала «Двадцать два»[439], он прямо заявляет: «поэзия непереводима». Более того, он утверждает, что перевод с русского на английский вызывает больше затруднений, чем перевод в обратном направлении, так как русский стих проще приспосабливается к чужим строфическим формам и синтаксису другого языка. Для русских слов многозначность характерна в большей степени, чем для английских, где, как считает Лосев, «A» обозначает исключительно «B». Так что если «переложить» поэтические тексты с английского на русский, пусть и с оговорками, еще можно, то перевод с русского на английский оказывается невыполнимой задачей. Стоит сказать, что русские переводы английской поэзии тоже не внушали ему оптимизма: в одном из интервью поэт замечает, что даже переводы стихотворений Филипа Ларкина, выполненные таким крупным поэтом, как Александр Кушнер, «это какой-то анти-Ларкин»[440].
Впрочем, к этим убеждениям Лосев пришел уже в поздние годы. Но еще в молодости, вскоре после знакомства с Иосифом Бродским, он попробовал перевести несколько текстов Роберта Фроста. Бродскому переводы очень понравились, что способствовало укреплению дружбы между поэтами. Сам Лосев, однако, считал их, скорее, посредственными[441]. Рассказывая о своих ранних опытах в мемуарах, он признает, что «ничего себе получались» только переводы детских стишков с польского. С взрослой поэзией дела обстояли хуже: переводы «разных советских и народно-демократических языков по подстрочникам были чистопсовой халтурой», а попытками переводить для души Йейтса, Одена и Фроста он остался недоволен, после чего пришел к выводу, что переводы – «не для него» (интересно, что в данном случае Лосев использует в русском тексте английское выражение «not my cup of tea»)[442].
В США Лосев прямыми переводами практически не занимался. Своеобразное исключение составляет лишь его «петербургская поэмка» «Ружье», в которую он включает два небольших фрагмента на английском (первый состоит из восьми, второй – из четырех строк, оба написаны рифмованным пентаметром), снабженных в примечаниях «переводами»[443]. В основу «поэмки» лег исторический анекдот, по воспоминаниям Павла Анненкова вдохновивший Гоголя на написание «Шинели».
Стихотворение насыщенно сносками, словно серьезная научная статья. Большая часть ссылок содержит точные цитаты из текста Анненкова[444]. Ряд комментариев выполнен, скорее, в набоковской манере. Так, например, из первого примечания мы узнаем, что определение жанра «заимствовано у И. Ф. Карамазова». Еще одна сноска сообщает читателю, что места, выделенные курсивом, представляют собой цитаты из произведений других авторов, в числе которых рядом с Пушкиным и Гоголем встречаются имена ленинградских друзей самого автора.
Строки «Ружья», написанные на английском, – единственный поэтический опыт Лосева на иностранном языке, но и его, как явственно следует из контекста, не следует воспринимать серьезно. Русский же перевод этих фрагментов – обычный прозаический подстрочник, выполненный в соответствии с псевдонаучным характером остальных примечаний в стихотворении. Таким образом, автор и в этом случае избегает поэтического перевода.
Свое отношение к различию между оригиналом и переводом Лосев сформулировал в уже упомянутом интервью журналу «Двадцать два»: он выразил желание, чтобы переводы его собственных произведений публиковались с пометкой «из Льва Лосева» или «по мотивам стихотворений Льва Лосева»[445]. Сам он придерживался такого подхода уже в своих ранних откликах на английскую поэзию. Так, своему стихотворению «Норковый ручей» он дал подзаголовок «Подражание Фросту».
В первых строках «Норкового ручья» с долей иронии перефразирован текст Роберта Фроста «West-Running Brook» («Западный ручей»[446]), однако уже во второй строфе тематический и смысловой центры стихотворения резко смещаются:
