Лифшиц / Лосев / Loseff полностью

Эти же слова о «спасительной» логике – причем в сходном с «киреевским» контексте – вспоминает К. Н. Батюшков в письме к своему другу Н. И. Гнедичу (1811): «Еще повторю тебе: пиши поболее, пиши о себе, о других; но мне не надобно истин, какова эта: “Я живу в Петербурге, ты живешь в деревне по свободным обязанностям”. Что я живу в деревне, это я знаю; что ты живешь в Петербурге, и это я чувствую; но что значат свободные обязанности? “О логика, несть без тебя спасения!” – говорит Синекдохос. Заметь, что ты это сказал весьма серьезно». И. М. Долгорукий в «Журнале путешествия из Москвы в Нижний 1813 года» приводит, говоря о сумбурной проповеди одного священника, комические восклицания Синекдохоса по поводу «логических красот» Марины: «Оле ученыя красоты! оле учености прекрасной!»[182] Много лет спустя приведенное выше комическое обращение Синекдохоса к «Купидо» процитирует в письме к Данилевскому Гоголь, некогда сыгравший этого персонажа в гимназической постановке 1827 года[183].

Вернемся к письму Киреевской. Как мы видели, имя Синекдохоса прочно связывалось в русском культурном сознании начала XIX века с понятием логической неувязки, мнимого «потому что»[184]. В таком значении его и обыгрывает Киреевская, обращаясь к Жуковскому – создателю и законодателю долбинской «галиматийной поэтики» («ваше потому никуды не годится. Тот, кто умеет писать много, тот может и к тебе писать много»). Заметим, что, в соответствии с установками этой поэтики, Киреевская легко сопрягает комический план с интимно-лирическим: «<В>от что шепчет мне моя гордость, – самолюбие вздыхает, подозрительность плачет, а сердце – сердце – об нем ни слова даже и при свидании». Жуковский в это время был близок к отчаянию, вызванному отказом Екатерины Афанасьевны дать согласие на брак с Машей. В письме к Киреевской от 16 апреля 1814 года, написанном в Муратове (имении Е. А. Протасовой), поэт признавался, что «сиротство и одиночество ужасно в виду счастия и счастливых… [г]ораздо легче быть одиноким в лесу со зверями, в тюрьме с цепями, нежели подле той милой семьи, в которую хотел бы броситься, из которой тебя выбрасывают» (с. 19). В этом контексте, «высоко-укоризненная» галиматья Киреевской была средством рассмешить и тем самым утешить друга[185]. В начале мая поэт пишет своей «доброй сестре», что стремится в Долбино, чтобы «освежить подле нее душу, которая жестоко стеснена и так пуста, что едва ли что осталось в ней на жертву ничтожеству» (с. 31). В «столицу галиматьи» он приезжает осенью 1814 года и проводит там несколько счастливых, поэтически плодотворных месяцев, известных в его творческой биографии как «Долбинская осень»[186].

Из всего сказанного можно вывести несколько более или менее общих заключений.

Во-первых, по всей видимости, мы можем говорить о полемической направленности образа княжнинского педанта против «нового Тредиаковского» В. П. Петрова.

Во-вторых, следует включить комедию Княжнина в число источников муратовско-долбинской (и впоследствии арзамасской) «вздорологии». Заметим, что Княжнин-комик высоко ценился арзамасцами, явно предпочитался его давнему зоилу И. А. Крылову и противопоставлялся «злому Гашпару», комедиографу Шаховскому. «Перед тобой пример отца! – обращался Вяземский к сыну драматурга:

Хотя Синекдохос ни разу не упоминается «гениями Арзамаса», представляется симптоматичным, что сама «Беседа» предстает в арзамасских текстах как скопище ученых педантов, во главе со строящим «ков логике» «новым Тредиаковским» Шишковым:

Наконец, в-третьих, «казус Синекдохоса» (комический схоласт, профанирующий здравую логику) обнажает рационалистическую основу галиматийной традиции от арзамасцев до Козьмы Пруткова и обэриутов: это не столько шуточная игра слов и стилей, сколько своеобразный рациональный тест устаревших литературных систем и – соответственно – типов мышления[189]. Возможно, что без подобных логических тестов литературе в самом деле несть спасения.