[мое лицо томилось в темнице, я проводила жизнь в слепоте, не ведая ни учения, ни дневного света. Хоть и без цепей, я оставалась рабыней, до тех пор, пока в моей темноте не вспыхнул луч света, пока я не обрела ленинскую истину.]
[из мрачной тьмы он сделал свет, из пустынь зеленые сады.]
В песне паранджа (и вообще судьба неграмотной женщины Востока) называется «темной тюрьмой лица», в элегии всякий современный западный человек живет в «тюрьме дней»; в песне Ленин превращает пустыни в зеленые сады, в элегии поэт открывает «целительные источники в пустынях сердец».
Все это вовсе не значит, что в понимании Одена (в период написания элегии все еще довольно «левого») миссии общественного деятеля и поэта противоположны. Скорее, они дополняют друг друга: прогрессивный политик, каковым Оден считал Ленина, приносит обществу внешнюю, «ощутимую» свободу (например, от паранджи); поэт, которому можно быть и реакционным (как Йейтс, Клодель, Киплинг), освобождает человека изнутри.
Но вернемся к поэту как орудию традиции. Итак, Бродский оплакал Элиота вслед за Оденом, который оплакал Йейтса вслед за безвестными узбекскими или туркменскими сказителями, которые оплакали Ленина в фильме Вертова. Вроде бы тут, в среднеазиатских барханах, след окончательно теряется. Это, однако, не совсем так.
В 1930 году в Москву приехал начинающий журналист и писатель Леонид Соловьев, в будущем автор любимого миллионами советских читателей «Ходжи Насреддина». В Узбекистане Соловьев провел юность и перепробовал много занятий. В частности, он рассказывал, что в 1924–1925 годах, т. е. в возрасте 18–19 лет, он, подобно герою своего будущего бестселлера, странствовал по кишлакам Ферганской долины, собирая при этом местный фольклор, песни и эпические сказания о Ленине.
Переехав в Москву, Соловьев издал эти материалы в виде сборника «Ленин в творчестве народов Востока. Песни и сказания» (Госиздат, 1931)[200]. Книга, собранная молодым (ему было 25 лет) выходцем с окраин, была замечена критикой, дала толчок литературной карьере Соловьева (он закончил ВГИК всего за два года) и на первых порах послужила надежным идеологическим «прикрытием» для начинающего автора и сценариста.
Вероятно, именно идеологическая безупречность («народ о Ленине», т. е. ни к автору, ни к предмету не подкопаешься) привлекла к этому сборнику и Дзигу Вертова, который стремился заранее оградить себя от упреков в формализме и «отрыве от народа». Легко убедиться, что, за редкими исключениями, субтитры «Трех песен о Ленине» представляют собой компиляцию нескольких текстов из собрания Соловьева[201].
Однако чуть более внимательное чтение сборника заставляет читателя усомниться в благоразумии выбора Вертова. Соловьевские декхане и арбакеши поражают смелостью воображения. См., например, целый зоопарк в зачине сказа «Ленин – Солнце»:
Никому, кроме Ленина, не было дано в жизни / Быть чутким и сильным, как лев, / Быть умным и осторожным, как верблюд, / Быть расчетливым, как тигр, / И обладать честным и благородным сердцем. / Он пришел в блеске силы, объятый пламенем гнева, / И громом был голос его, / Его глаза были кинжалами, И дела его были могучие. / Как слон, идущий по лесу, / Он дробил все препятствия, / Встречающиеся на пути его! («Ленин – Солнце», c. 93).
В песнях находятся и отголоски исторических событий:
