Вполне возможно, что Виткович несколько приукрасил эту историю, однако никаких оснований не доверять мемуаристу у нас нет[203]. Зато у нас есть все основания не доверять Соловьеву-фольклористу. А это значит, что в каком-то (конечно, очень приблизительном и необязательном) смысле высокая традиция скорбных элегий, связавшая Бродского, Вертова, Одена и шесть нобелевских лауреатов, началась с циничной и очень рискованной мистификации отважного молодого авантюриста.
В этом есть поэтическая справедливость (poetic justice): слишком уж серьезна и высокопарна и сама эта традиция скорбящих друг о друге великих поэтов, и иерархия Бродского: «поэт орудие языка, язык выше времени, время выше пространства». В поступке Соловьева совсем другая поэзия: сиюминутная и анонимная, без претензии и надежды на вечность – зато веселая и страшная. И Льву Владимировичу это второе понимание (или, скорее, переживание) поэзии вполне могло бы понравиться. В отличие от Бродского, он редко формулировал свои принципы и ценности. Но однажды, в раннем эссе (впервые публикуется в этом сборнике, с. 11), рассуждая об опыте честного взгляда на себя во время болезни, кажется, проговаривается: «это авантюра, требующая значительного мужества, что, по-моему, самое привлекательное в жизни».
Литература прошлого для Лосева не только средство восприятия мира, но и реальный предмет изображения. Как в цитатах он унижал ее тексты, так здесь он унижает самих писателей… Краткость не мешает у него проблескам балладной повествовательности.
Вероятно, имелось в Пушкине… нечто, располагающее к позднейшему панибратству и выбросившее его имя на потеху толпе, превратив одинокого гения в любимца публики, завсегдатая танцулек, ресторанов… На тоненьких эротических ножках вбежал Пушкин в большую поэзию и произвел переполох.
Откровенно говоря, я даже и не знаю, как это у них там было и как они там с этим устраивались.
Разбирать стихи здравствующего (с 6 мая 2009 г., увы, покойного) поэта, к тому же профессора русской литературы, опыт рискованный, но заманчивый – от классиков ни опровержений, ни похвал ждать не приходится. Вообще-то, с Лосевым я периодически консультировался по профессиональным вопросам, но тут решил воздержаться – ради чистоты эксперимента. Да и не последний раз живем. Итак:
Стихотворение, вроде бы, вполне прозрачное, но загадка поэтического попадания в десятку остается. Как получилось так хорошо?
Некоторые вещи очевидны. Прежде всего, это «пушкинские места» в смысле не только топографии Михайловского, но и отсылок к текстам Пушкина (далее – П.):
