Две сестры и брат. Звучат так, родились в обратном порядке. Их соединила кровь. Общий род и смерть родителей, на похоронах которых они, наконец, встретились. Общего у них, можно сказать, нет. Разницы тоже.
1.
Каждый город разный. Для каждых глаз в нём – свой.
Сколько их, глаз, сказать сложно: люди приезжают и уезжают, кто-то остаëтся, кого-то выталкивает, как вода покойника, на поверхность. Я вижу город, в котором живу, похожим на пещеру под горой, где полчища гномов день и ночь добывают золото. Короля у этой пещеры нет; есть мэр. Высокий, ширококостный, бывший военный, с длинным носом и густыми бровями, он больше напоминает хозяина кладбища, чем города. Без охраны не ходит. Обитает в крепости. Крепость его – склеп. Все мы, под горой, в низине, похоронены, и высотки – не выход. Житель упрятан в свой гроб, когда не охотится за сокровищами. В равной мере – житель и нежить, жив и мёртв.
Итак, вот декорации: чëрно-белая панорама, выделяются отдельные элементы, и то изредка. Так я вижу. Так я рисую, то есть рисовала. Рисую – это про данный момент. В данный момент я… есть. В данный момент я просто есть. Меня зовут Ричи, мне шестнадцать, три дня назад моих родителей, сразу обоих, сплющило об потолок лифта, когда тот (ушёл в отрыв) рухнул с (высоты птичьего полета) двадцатого этажа. Причины желать им смерти имелись у многих. Отец был судьёй. Мать была прокурором.
Они были. Я есть. Их унесли. Меня унесло. Я плохо понимаю, что происходит, думая про город. Стою на кладбище, как положено, вся в чёрном, и наблюдаю за проводами, с двумя ударениями одновременно. По плечам стекают наушники. Слеза течёт по щеке сама, без моего прямого участия. Священник бубнит какие-то заклинания, которые должны обеспечить путь в рай, сразу обоим. Я не верю в рай. Толпа призраков шепчется у гроба. Закрытого гроба. «Нормально вы, – мысленно обращаюсь к старшим, – оторвались». Ударение, опять же, можно ставить куда угодно. Ударишь, и хорошо.
Когда теряешь кого-то внутреннего себе, всë, что ни есть, снаружи и в тебе самом, превращается в удар. Хочется кому-нибудь двинуть, но по факту сил нет. Наверное, так чувствуют себя импотенты.
Кстати, о них. Главный тролль города стоит среди призраков, не как мэр, а как приятель моего отца. Глаза у него – черные дырки, кожа смуглая и восковая. Неестественно ровная. Щеки гладко выбриты. Подбородок тоже. Ему пошёл бы фрак. И туман этой сцене пошёл бы, но тумана нет, нет даже дождя. Кто-то по ошибке включил солнце. Бледное, серенькое, солнце-поганка. Начало сентября. Сегодня я должна была быть в школе, но так уж вышло, что я здесь, а не там. Так уж вышло, что мэр, этот старый импотент, сухо улыбаясь, говорил моим родителям: какая у вас прелестная дочь, будь постарше, взял бы в жены. Вышло, да не зашло. Будь я постарше, сломала бы ему челюсть.
Кладбище забитое, да не забытое. Могила на могиле, одна старше другой. Тут хоронят семьями. Вандалы тоже гуляют семьями, брат за брата. Деревья бросают тень, растопырив листья, желтые пальцы, пальцы-кости. Призраки шепчут: бедная богачка, бедная Ричи. Осталась совсем одна. Хотя, нет: есть еще двое, брат и сестра, от тех же генов. Брат, Эш, где-то за горизонтом, на востоке, учится мудрости у буддистских монахов. Он взрослый, старше меня на десять лет. Сестра… а вот и сестра. Та, что ушла в свободное плавание в моём нынешнем возрасте. Та, о ком родители старались вспоминать поменьше, или вовсе не вспоминать. Она о них – вспомнила.
Не идёт, переступает. Черные кожаные берцы, татуированные ноги в коротких шортах, тоже кожаных, с широким ремнем на талии. Талия тоненькая, как в корсете, только живая. Я будто бы даже вижу, как дышит её голый живот между ремнем и нижним краем топа. Топ, кстати – единственная на ней вещь из ткани, без лифчика, грудь, и сразу топ. Везде кожа, кожа убитых животных и её, родная. На животе – родинка, чуть слева, под ребрами. Родинка делает его, живот, ещё более вызывающим. Как, неизвестно. Круглые очки от солнца. Ярко-оранжевые. Рюкзак на плече. Волосы в небрежной косе, каштановые, как у меня, с красными прядями, как ни у кого из наших. Родинки на скуле, под правым ухом: ромб. Четыре штуки.
Призраки шепчут: Зет. Больше ничего не шепчут. Бедная, это у нас Ричи. Зет, видимо, богатая. Зет – так её зовут, хотя назвали по-другому. Она работает в стрип-клубе барменом, там же танцует. Красные губы. Широкие стрелки. Таких, как она, с мэрами не знакомят. За такими, как она, мэры бегают, теряя деньги, тапки, жён, мэрство и остатки потенции. Предплечье – экзотические цветы, бëдра – змеи. Призраки раздвигаются. Она, "эта особа" в чёрных шортах, приближается ко мне. На локте её висит куртка. В красную клетку.
– У старого тролля аж ноздри затрепетали, когда ты прошла, – шепчу ей вместо приветствия. – Нет другой одежды, видимо.
Я не видела её больше двух лет.
– Другой нет, – лаконично отвечает Зет. – Малышка Риччи совсем не изменилась. Замечает ноздри.
И улыбается мне своими полными жизни губами. Щечки-яблочки, запретный плод.
– Ты цветная, – продолжаю шептать, без улыбки. – Здесь не принято быть цветным.
– Пойдем со мной, – предлагает Зет. – Туда, где всё цветное.
