Впрочем, прочитать какие‑либо сомнения или неуверенность на лице Буховцева ему вряд ли удалось. Жизнь Корвуса со слов Диогена Валерий знал не плохо, а в дороге частенько возвращался к этому вопросу, проясняя мелочи. Поэтому что‑то придумывать или врать ему никакой нужды не было. Если же вопрос попадался незнакомый, он просто пожимал плечами. В конце концов, он не обязан все знать. За время этой экзекуции Буховцев потерял счет времени. Сколько длился допрос, сказать было сложно, по крайней мере, к чаше с водой он прикладывался несколько раз. Под конец устал не только Валерий, но и римляне. Они вышли из комнаты и о чем‑то недолго совещались, потом зашел старший из них тот, кто вел допрос — Гней Требилий.
— Скажи Марк, почему ты отправился в Рим, ведь мог остаться у тавсов? Разве это было не опасно?
Валерий усмехнулся
— А что мне там было делать, достойный Гней, Мне было не плохо у варваров, вождь принимал меня как сына, но у него есть и свои сыновья. Рано или поздно меня бы выставили заложником при заключении мира. Разве ради этого стоило отказываться от права патриция в великом Риме? — потом добавил — я благодарен Дулепу и его дому, несмотря на то, что он варвар, и не хотел бы его обижать. Благородный Диоген обещал мне, что он сможет загладить мой поступок.
Требилий кивнул.
— В доме Куров нам сказали, что у мальчика было родимое пятно? — Гней вопросительно посмотрел на Валерия.
Буховцев без разговоров снял тунику и поднял руку. Требилий внимательно осмотрел родимое пятно, стрельнул взглядом по шраму и удовлетворенно кивнул.
— Благодарю тебя, благородный Марк и тебя Диоген за терпение. Нам нужно идти.
Когда они ушли, Валерий с облегчением перевел дух. Да, такого они там, в будущем, не ожидали. Нужно держать ухо востро.
— Нелегко бы пришлось настоящему Корвусу — сказал он Сотеру
— Ему то, как раз легко. Обычный, воспитанный варварами мальчишка. Я беспокоился за тебя, слишком уж ты необычен, но все обошлось.
— Фуфидий?
— Да, он — подтвердил маг — его трудно обмануть. Но я следил за ним, и видел — он поверил.
Во второй половине декабря начались Сатурналии, праздник пьянки и обжираловки. Два дня Буховцев наблюдал его в Риме, от шествия народа из храма Сатурна, до повального, переходящего в попойку веселья на улицах города. Дешевое вино и недорогая еда продавались во всех лавках, табернах и забегаловках. В Субуре, на запруженных простонародьем улицах, лупии–проституки зазывно задирали вверх свои одежды. Валерий бродил вместе со своими телохранителями среди подвыпивших, веселых римлян и также как и они отвечал в ответ на приветствие — О Сатурналия. Из всей этой круговерти его выловил Сотер.
— Марк, можешь радоваться, дело твое решилось положительно. Мне это только что сказали люди из окружения Цезаря, но я бы узнал и так. На Сатурналии ко мне в гости напросились местные нобили. Все хотят посмотреть на нового Валерия Корвуса, так что готовься, будут смотрины — Диоген рассмеялся.
— Это обязательно?
— Без этого никак. Сначала тебя посмотрят отцы семейств или их родня, а потом будут приглашать дети. Но это будет после. Появление новой фигуры в тесном мирке патрициев меняет уже сложившиеся расклады. Несильно, но меняет. Произведи на них хорошее впечатление Марк. Эти люди, как бы к ним не относились в городе, всегда крепко держатся за своих, и у тебя всегда будет поддержка — говоря это Сотер был серьезен.
Далее была пятидневная попойка, чередующаяся усиленным набиванием желудка. Буховцев уже начал привыкать к тяжелой и острой римской пище и местным неразбавленным винам, которые на вкус отдавали какой‑то химией. Причем в дорогих, химии чувствовалось больше. Однако все равно, этот праздник стал испытанием для его желудка. Он увидел многих из старой знати Рима и фактически людей управляющих государством. Толстые и худые, люди в возрасте и старики, все они были разные, но без труда можно было найти и много общего. Язык общения, жесты, даже какие — то обороты речи выдавали их принадлежность к одному клубу. Валерий все это примечал, и пытался по мере сил копировать. Как говориться — с волками жить, по–волчьи выть.
