— Сегодня я отправил римским аргентариям на твое имя две тысячи денариев. К тому моменту, когда прибудешь к месту службы, до квесторов легиона деньги дойдут, и можешь ими пользоваться по нужде. Хотя в тех краях их все равно не на что тратить — Диоген помолчал — с собой возьмешь денариев триста. Большинство сестерциями и ассами, на дорогу этого будет достаточно.
— Диоген, мне говорили, что вместо Корвуса туда отправили человека?
Сотер кивнул.
— Этого человека уже отозвали, он еще в Галлии, но скоро прибудет в Рим.
— Мне сказали, что он погиб — напомнил Валерий.
— Я понимаю, о чем ты. В тот раз он не должен идти и погиб по нашей воле. Сейчас он останется здесь, а жить ему или нет, решит судьба, ведь у него тоже свой путь.
Буховцев покачал головой, он вспомнил все, что рассказывал ему Лютаев, но никак не мог привыкнуть.
— Я думал, о той встрече с человеком со шрамом. Ведь он что‑то знал, если специально охотился за Корвусом. Что он будет делать, если узнает, что Корвус жив?
Диоген нахмурился.
— Он поедет за тобой Марк. Это точно. А узнает он скоро. Ты не замечал за своими делами, но о чудесном спасении сына патриция, плебс рассказывал друг другу всю зиму. А весной эта удивительная новость разлетится по всем городам. Люди любят такие истории. Мы не знаем, кто он, и могу тебе посоветовать только одно — будь внимательным и осторожным.
Валерий кивнул. Кто знает, какие его подстерегают опасности, а раньше времени пугаться глупо. Были у него и другие вопросы, которые диктовало обычное любопытство.
— Диоген, а почему камень можно забрать только сейчас?
— Не только, но следующего раза люди могут и не дождаться. А насчет, сейчас, то просто настало время. Там далеко — Сотер махнул рукой в небо — взорвалась звезда, и двенадцать лет назад свет от нее достиг Земли. Он будет усиливаться и скоро камень оживет. Это называется «Звездный ветер», он всегда предвещает начало великих изменений.
— Только свет звезды?
— Нет, не только, такого влияния сил, как сейчас может, сто тысяч лет придется ждать.
— Мне сказали, что как — только я возьму камень, он перенесет меня назад. Это так? Ведь ему не сложно, например, перенести меня прошлое, откуда он пришел.
Сотер потрепал бороду, посмотрел на Валерия и улыбнулся.
— Не сложно. Мы не знаем его природы точно, но то, что знаем, говорит, что в прошлое он тебя не перенесет, потому что его прошлому ты не принадлежишь, но знаешь — Диоген печально улыбнулся — я хотел бы, что — бы камень оставил тебя здесь. Мне будет жаль с тобой расставаться Марк.
Рано утром, еще до рассвета, он простился с Эспием и Клузией, старшей среди его домашней прислуги. До его приезда дом должен был содержать Эспий, под наблюдением Сотера. На Авентинской пристани его ждал Диоген, и они отправились в Остию. Был солнечный день, когда на Остийской пристани он тепло простился с магом.
— Я присмотрю за домом. Марк, помни, сейчас ты сам прядешь нить своей жизни, и никто не знает, что будет дальше. Может, ты еще вернешься.
Валерий похлопал Диогена по плечу и отправился на корабль. В горле стоял ком, а на глаза наворачивались слезы. Он не помнил, чтобы хоть когда‑то плакал там, в будущем. Этот мир потихоньку поглощал его. Корабль отшвартовался и заскользил по спокойному темно–синему морю. Впереди его ждала Германия и жизнь, где все зависело только от него.
В Массилию он прибыл через два дня. Это было самое спокойное морское путешествие, которое Буховцев совершал в этом мире. Светило солнце, корабль шел ходко, а Валерий сидел на корме и наблюдал за пассажирами. Пятнадцать бывалых центурионов и полторы сотни новобранцев с молодыми, испуганными лицами. Это были пополнения в северные войска. Массилия встретила их прохладным воздухом и легким снежком, кружащим посреди солнечного дня и тающим не долетая земли. Редкая для этих краев погода. Здесь они задержались три дня, ждали, пока прибудут другие корабли. Буховцев осмотрел очередной древний город. Ничего особенного, смесь Эллады с Римом. Старые кварталы с узкими улочками, и новые уступами поднимавшиеся от пристани на холм. Несмотря на то, что с момента его разорения войсками Цезаря прошло почти пятьдесят лет, следы разрухи кое–где остались.
