Американцы тоже много чего поперли во время революции и разных войн из России. Не стеснялись, покупали задарма из музейных фондов, вывозили без разрешения отечественных властей дипломатической почтой. А уж сколько вывезли официально, даже не выговорить.
— Сто восемьдесят! Потрясающе! Единственная монета из всех, что может быть продана! Двести! Двести сорок…
В общем, я этот константиновский рубль купил за триста сорок тысяч долларов. Монета с историей, да такой, что закачаешься. Когда бездетный царь Александр первый внезапно почил в бозе — это про него Пушкин написал «всю жизнь свою провёл в дороге, простыл и умер в Таганроге» — наследовать ему должен был старший брат Константин. Но тот еще до смерти Александра отрекся через тайный манифест в пользу Николая первого. Увы, народ ничего об этом не знал, как не знали разные декабристы. Случилась переприсяга, восстание на Сенатской… Пока получали еще одно отречение Константина из Варшавы, торопыги из Минфина и питерского монетного двора успели начеканить пробные рубли. Разумеется, с профилем Константина. Прогнулись, что называется… Каково же было их удивление, когда царем стал Николай! Разумеется, они начали быстро прятать следы, но несколько константиновских рублей все-таки уцелели, а после революции ушли на Запад. Этот рубль стал одной из самых раритетных монет в отечественной нумизматике. А ведь кроме нее есть еще живопись, скульптуры, иконы…
Я потер руки, когда объявили следующий лот. По мере накопления капиталов у наших олигархов, русское искусство взлетит ракетой и будет стоить немыслимых денег. Взять те же яйца Фаберже, которые сейчас считаются забавной игрушкой, украшенной с варварской роскошью. Взлет цен на них будет просто чудовищным. Их я куплю завтра. Тут выставляют целую коллекцию…
— Машка! Елки-палки! Да чтоб тебя! Отдай!
Моя не по годам резвая дочь подтащила к камину табуретку, залезла на нее, ухватила яйцо стоимостью в несколько московских квартир и потянула его в рот. Я бережно посадил ее на колени и попытался отобрать. Хрен там!
— Лен! — бессильно выкрикнул я. — Спасай! Она его сейчас съест!
— Машенька! Иди ко мне, солнышко!
Лена помахала у дочери перед носом пластмассовой машинкой и изъяла бесценное изделие из хищных детских лап. Уфф! Отлегло! Лена укоризненно посмотрел на меня и поставила яйца повыше.
— Сереж, нужно вывезти это отсюда. И рубль Константиновский — не та штука, чтобы его в прикроватной тумбочке держать. Я, когда папе об этом сказала, он чуть в обморок не упал. Хочет приехать, своими руками потрогать.
Я ничего не сказал. Мне, может, по приколу этот рубль перед сном в руках повертеть. Зачетная штука, да и лысина у мастера неплохо получилась. Сразу видно, старался. Хотя, откровенно говоря, я пытался рассмотреть в своей покупке хоть часть тех денег, что за них заплатил, и у меня это получалось с большим трудом.
— Папа! Папа! — тыкала Машка в огромную плазму, где я в записи давал интервью Листьеву.
— Скажите, Сергей Дмитриевич! — спросил Влад, который сегодня снова надел на эфир галстук-бабочку в горошек и цветастые подтяжки. — Куда вы денете те сокровища русской культуры, которые купили в Лондоне? Вы спрячете их в своем зарубежном сейфе, чтобы продать, когда вырастут цены? Среди московского бомонда превалирует именно эта мысль…
— Ни в коем случае! — ответил тот я, который выступал по телевизору. — Эти реликвии — достояние народа России, и я верну их людям! Не западный толстосум положит их в свой сейф! Они будут выставлены в музее, где любой школьник сможет их увидеть!
— Вы собираетесь передать пасхальные яйца и константиновский рубль в Эрмитаж? Или, может быть, в Русский музей?
— Зачем? Открою собственный. Это же не последние мои покупки. Планирую привезти в Россию и Рериха, и Брюллова. Идут переговоры насчет нескольких картин Марка Шагала.
Тут мне удалось поразить Листьева.
— Какую сумму вы готовы потратить на эти шедевры?
— Верхнего лимита нет, — понтанулся я. — Буду возвращать России то, что у нее незаконно отняли.
На самом деле мое состояние приближалось полумиллиарду долларов. Это с учетом стоимости СНК, банков и завода в Магнитогорске. Но эта стоимость была «на бумаге», а не в деньгах. И верхний предел, разумеется, существовал. Примерно пятьдесят миллионов долларов.
— Ты у меня такой молодец! — чмокнула меня Ленка, когда интервью закончилось. — Папе уже столько профессоров позвонило. Просят, чтобы ты экскурсию устроил.
— В музее посмотрят, Лен, — поморщился я. — Ну сама представь, что твои профессора подумают, когда сюда попадут. Они же в трешках сталинских живут и зарплату раз в полгода получают.
— Да,., — поморщилась Лена, окинув взглядом позолоту, лепнину, люстру от Сваровски и дико неудобные резные диваны в зале. — Не стоит, наверное, людей смущать…
