Апсих прикинул что-то в уме и задержал стальной взгляд глаз своих на кагане.
— Дай, Ясноликий, хоть одну турму из верных тебе.
— Всего лишь?
— Остальные возьму у хакан-бега.
— Быть, по-твоему.
Апсих знал: каган верит ему. Он в который раз уже посылал его в самое опасное дело, туда, где ждет или победа, или смерть. А если так, не может быть и сомнений: он утвердит кагана в этой вере. Еще раз и, может, навсегда.
Когда приближался к Сирмии и увидел, небо заволакивается, остановил утомленного быстрым переходом жеребца и огляделся: это же то, что надо! Дождь загонит воинов Тиверия в укрытие и даст возможность застать в их лагере неожиданно. Вот, и решение не может быть иным: в Сирмию явится ночью, тогда, как никто не будет видеть его, и сложится, как задумал, ночью и ударит на ромейский лагерь.
Небо было благосклонно к Апсиху. До самой ночи громоздились и громоздились там облака, а ночью прогремел гром, засверкали молнии и хлынул дождь. Не дождь — настоящий ливень.
Тиверий был уверен: в такой ливень запертые в Сирмии авары не посмеют решиться на вылазку. О том же, что может подступить другая сила и сейчас внезапно упадет на его лагерь, и помышлять не мог. А она упала, да так сильно и стремительно, что только наиболее ярым и осмотрительным и повезло добежать до Савы и переплыть Саву.
Пришлось звать к себе ушедших за Дунай, и тем погубил их, чуть ли не наполовину. Авары настигли его когорты при Дунае и навязали сечу. А где видано, чтобы те, что видели себя уже по другую сторону реки, в полной безопасности, были способны противостоять супостатам и противостоять достойно? Те, что не растерялись и упорно стали защищать свою честь, пали в бою, те, что переправились, не были уже силой, на которую можно было возлагать какие-то надежды.
Когда добрался, наконец, до Константинополя и встал перед императором, так и сказал ему:
— Это дьявол. Пока мы не имеем возможности бросить на него все палатийское войско, должны платить солиды и как-то мириться с этим. Другого удержу ему нет, и будет ли когда-нибудь, никто не ведает.
Император метал молнии и больше на него, Тиверия. Упрекал за то, что начал поход с обмена посольствами, что оставил там, при Дунае, вон сколько воинов, а не принес ничего, кроме позора и безысходности. А остыв после нескольких дней, все-таки принял его совет: собрал посольство и послал его к аварам искать согласия.
Долго не было их, послов. Некоторые опасались уже: ничего не добьются они, придется других посылать и в другой конец света — к персам, а уж как замирятся с персами, соберут всю, что придет оттуда, силу и бросят на аваров. Однако послы вернулись, и вернулись изрядно ободренные: они все же обломали рога той сатане в лице человеческом. Сказали такое: потребовал, чтобы империя выплатила ему солиды за все прошедшие годы, с того самого времени, как умер и перестал платить, предусмотренные соглашением, солиды император Юстиниан. Мы говорили ему: «Ты ведь не использовался тогда империей, за что он должен платить тебе солиды? Неужели за то, что громил союзных с ней гепидов, занял ее город и крепость Сирмию?» Слушать не хотел: или — или. Пока не прибегли к хитрости и не перехитрили дьяволом посланного к ихнему предводителю аваров: встретили франкского гостя, который возвращался из Константинополя и должен был посетить кагана, и сунули ему в руки большую кучу солидов, чтобы только заверил Баяна: ромеи замиряются с персами, двадцатилетней войне пришел конец. Поэтому Баян стал сговорчивым и сломался наконец: «Пусть будет по-вашему, — сказал, — за прошедшие годы не надо платить, а за это и последующие платите, как платили: по восемьдесят тысяч солидов». Пришлось согласиться и взять с него клятву: вернет Сирмию и встанет на Дунае как страж интересов императора и его империи.
— Клялся по-своему, — хвалились, — на мече, клялся и на Библии.
— Вот и беда, — насторожился император.
— Почему?
— А потому, что ложь это есть. Что варвару библия, и какая у него обязанность перед Библией?
— Мы иначе думали: что нам его присяга, важно то, что мы увидели за всем этим.
— И что увидели?
— Это чудо истинное было, особенно когда он присягал по-своему. Поднял меч и изрек, обращаясь к небу: «Когда я что-то противное грекам замыслю, то пусть этот меч побьет меня и весь народ мой истребит до конца, пусть Небо упадет на нас, и леса, и горы, река Сава пусть выйдет берегов и поглотит нас в волнах своих».
Император ничего не сказал, выслушав посла, подумал, молча, и уже тогда, как надумал, повелел:
— Готовьте ему дело. Пусть не думает себе, что будет солиды задаром получать.
Дело не замедлило объявиться, правда, уже без Юстина II. На четырнадцатом году своего пребывания на престоле он занемог, и так сильно, что счел нужным отказаться от солнечной короны в пользу царицы Софьи и Тиверия Константина — того самого, что позорно бежал от аваров из-под Сирмии. Заняв трон императора в Августионе, и оглядевшись на троне, Тиверий не замедлил вспомнить подписанный с аварами договор, а вспомнив, стал посылать к кагану послов:
