Навалился, тяжело, прямо размазывая между собой и стеной, но так оказывается желанно, что я не сумела сдержать стон, тут же обвивая его шею руками, одновременно стремительно расслабляясь и возбуждаясь. В голове зазвенело, как на большой-большой высоте, отрезая от всех окружающих звуков. От каждого напористого касания губ, скольжения языка Макса в меня щедрыми порциями вливался густой текучий жар, который сначала захватил сердце, берущее разгон, а потом заструился повсюду, делая заведенной мгновенно и до предела. От мокрой одежды, чертовой преграды, внезапно стало тесно, почти больно и, застонав уже досадливо, я сунула руку между нами, собираясь спихнуть с себя спортивные штаны.
Но Лихо поймал мою кисть, потянул выше, оборвал поцелуй и чуть отстранился. Я только теперь ощутила, что воздух давно закончился в лёгких и вдохнула жадно, но всего пару раз и потянулась к губам Макса снова, отчаянно нуждаясь в новом поцелуе. Он ответил, только совсем по-другому теперь, краткими мягкими касаниями губ, больше дразня, чем давая желанное. Прижал мою ладонь к моей же груди над молотящим сердцем и накрыл своей ладонью.
– Здесь… здесь, София… – пробормотал он, чередуя слова с короткими поцелуями. – Я есть здесь?
Спросил и отстранился, заглянул мне в глаза требовательно и… как-то робко что ли. Как если бы отчаянно чего-то желал и опасался в равной степени.
Я смотрела на него и не узнавала. Нахальный, резкий, грубый, похотливый, язвительный, болтливый, но при этом наглухо закрытый Лихо будто исчез, или скорее уж, ушел в глубину. Передо мной был Макс, какого я не видела прежде. Макс, бесстрашно демонстрирующий мне свою уязвимость, свою потребность в настоящей близости, в нежности взаимной, в том, чтобы у меня были к нему чувства.
– София? Есть тут я? Хоть самую малость… – нахмурился он, и прижал ладонь плотнее, как если бы пытался так послать тектоническую волну к напрямую к моему сердцу.
А мне вдруг стало так хорошо-спокойно, так светло-ясно, так почему-то надежно-монументально тепло, так просто-понятно, словно этот жест его рассказал без единого слова бесконечно много, дал нечто мое и точно-точно навсегда. Это был и такой шок, и такое неимоверное облегчение в одном вдохе, что слезы полились ручьем. И был он не только моим. Зрачки Макса резко расширились, поглотив почти всю радужку, он рвано выдохнул, словно получив удар под дых.
– Есть, – прошептала, осознавая до какой же степени это правда. – Конечно же, есть.
Давно есть. Как будто всегда был. Разве это возможно? Выходит – да. Я ведь так и чувствую, без единой тени сомнения. Это не знание даже, намного глубже, больше, потому что это – вера. Я, прожженная атеистка, вдруг верю безоговорочно, что он для меня, а я – для него. И мне не нужно ни о чем его спрашивать, убеждаясь.
– Вот оно как… – пробормотал Макс, переживая наш общий шок. – Вот как… когда в полную силу… Я…
– Ты – мой, – подтвердила я, потянувшись за новым поцелуем.
Лихо, конечно же, перехватил инициативу, снова столкнув наши рты, причинив каплю боли, добавив во вкус ласки соли. Но тут же ослабил напор, сменил его на нежность. Мы целовались и целовались, пробуя это новое между нами, изучая все его оттенки и нюансы. Страсть, вспыхнувшая сразу, никуда не ушла, просто теперь она не была одна, не обжигала сходу, одуряя и лишая всей глубины, прогорая слишком быстро, оставляя послевкусие горечи. Нам больше не нужно ничего маскировать голой страстью, она теперь лишь грань того, что появилось между нами.
Макс сунул ладони под прилипшую к моей коже мокрую футболку, собираясь от нее избавиться, и тут в наше жаркое влажное пространство ворвалось оглушительно звонкое «Гав!»
– Твою же мать! – прокомментировал досадливо это событие Лихо, выпрямляясь и прижимая мою голову к своей груди, тогда как прокравшийся в брошенную мною открытой дверь Батон помчался прочь, цокая когтями, взлаивая и повизгивая. – Облом, София. Наши приехали.
– Не страшно, – ответила я своему мужчине, улыбнувшись и прочувствовав ещё и это его «наши». – У нас впереди времени много.
– Эй, Лихо, отомри, мясо горит! – крикнул вывернувший из-за угла дома Кибер, которого я отослал за холодным пивасом.
Я мотнул башкой, отрываясь от наблюдения за Софией и Настькой, которые о чем-то шептались, сидя в шезлонгах с бокалами в руках, и увидел, что шашлык реально подгорает. Быстро устранил возгорание, пока всех без еды не оставил, про себя ухмыльнувшись тому, что с удовольствием бы сейчас оказался опять в спальне со своей парой.
Ладно, и пялился я, само собой, исключительно на нее. Ну а как не пялиться? Она же охрененна. Вся. И чем больше смотрю, тем охрененнее кажется. Нет ничего, чтобы хотелось поправить, изменить, ни чёрточки, ни, сука, волосинки, ни крошечной родинки. Хэзэ, может, ни разу не идеальна для кого-то, но я болт клал на чье-либо мнение, пусть его себе в очко засунут вместо свечей от геморроя. Моя София – самый топ, ни убавить, ни прибавить.